Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский
— Ты, что тут делаешь?! — чем и разбудил лагерь, все повскакали на ноги, Килин прибежал с берега озера.
Семен Первый только посмеивался:
— Да я что? Я ничего… Ни будить не собирался и ни пугать… Я хотел найти спички, обронил еще с вечера. Да вот они, милые! — И он поднял их с земли или сделал вид, что поднял, и погремел коробком.
Никаких доказательств злого умысла не было, и Лихов с Елсуковым перестали следить за Семеном Первым и Сенькой Вторым.
5
И опять шли по лесам, по луговым перелескам, по мочажинам, обходя занятые фашистами села и придерживаясь общего направления на северо-восток, к синевшему на лейтенантской карте озеру Селигер. Не раз было, залегали в кустах, возле проселочной, вроде бы забытой путниками дороги, хоронясь, пропускали колонну немецких мотоциклистов и вновь поднимались и шли, где россыпью, где гуськом, с оглядкой, с предосторожностями, не теряя попусту время, но и не спеша, а, как того требовал лейтенант, медленно поспешая.
И хотя на полях оставалось много несжатых хлебов, можно было налущить пригоршню зерен и заморить червячка, кое-где нащипать стручков остававшегося гороха или нарыть моркови и брюквы, — подкормиться наконец, где сорвать ягоду, где на ходу подхватить гриб, окруженцы все время чувствовали голод. Не такой голод, чтобы не могли без труда двинуть рукой и ногой, но состояние было такое: все время хочется есть. Хочется поесть хлеба, печеного. Как же привык к нему человек! Да не безопасно было заходить в деревни и даже на одиночные хутора, чтобы разжиться коврижкой ржанухи: кроме немцев появились полицаи, вполне могли задержать.
И все-таки они заходили. Поначалу Килин и Лихов вели разведку и добывали продовольствие, потом — и Лагутенков. Но Килин недавно вывихнул ногу, хромал. А Лагутенков бесследно исчез. Он зашел на выселке к одной разговорчивой бабке, как выяснил потом Родион, и не заметил, нагрянули немцы, задержали его и посадили в амбар. И хотя он ночью от них убежал, а в лагерь свой не вернулся, может, не нашел его в лесу. С тех пор единоличным разведчиком и добытчиком съестного стал Лихов.
Он выполнял свои обязанности с охотой, азартно и лихо, ни дня единого не было, чтобы куда-нибудь не сходил. И всегда возвращался с удачей. Сам себе Родион объяснял это так: в нем проснулся охотник и следопыт; он же с раннего детства был в поле, в лесу, без конца встречался с опасностями и неизменно преодолевал их; и чем азартней теперь играл с огнем, тем больше хотелось играть.
В это утро можно бы не ходить, маршрут движения и обстановка были ясны, продуктишки кое-какие были в запасе, нет, часа за три до общего подъема, когда все спали в общем шалаше, выполз на воздух, пошел. Еще и синевы в реденьком лесу не было, чернота смоляная, еще и розовым не мазнуло по восточной стороне неба — проник огородами в деревеньку с чудным названием Замутиха, нарочно прополз по картофелищу на свет фонарей и на фрицевскую дребезжащую речь у скопления бывших колхозных, теперь явно реквизированных амбаров и затаился в малиннике, под скосившимся тыном в десяти шагах от врагов. Упади почему-нибудь тын или появись откуда-то собачонка, облай человека под тыном, и он окажется лицом к лицу с немцами, их много, и у них, конечно, оружие, он, с ножом в кармане, один. Но собачонка, к счастью, не появлялась (а могла появиться, он об этом ранее не подумал), ветхий тын, хотя и косо, держался, и Родион мог сидеть в укрытии и наблюдать. Они, немцы, выносили из амбаров что-то в ящиках и мешках, какое-то продовольствие (значит, тут был их склад) и грузили на брички и бортовые машины, уже заведенные, с рокочущими моторами. Их рокот помогал Лихову маскироваться, заглушал его неизбежные шорохи. Ближе всех к тыну была бричка с запряженными мохноногими битюгами. Возле брички стоял, руки по швам, щуплый солдат в широком, не по фигуре и росту мундире и слушал пожилого, долговязого немца, видимо, командира, выкаркивавшего какой-то приказ. Командир стоял в профиль, и фонари высвечивали ломаную линию его фуражки с большой тульей, крючковатого носа и кадыка, двигавшегося вверх и вниз, как челнок. Немец солдатик отвечал ему робко и неуверенно. Оба они упоминали русские деревни Замутиху и Ломзино (по карте километрах в двух от Замутихи на юг), оба твердили айн (один), фельд (поле), дрошкен (дорога), и Лихов, запомнивший в последнее время кое-какие немецкие слова, догадался, что командир посылает солдата с груженой подводой в соседнее Ломзино, солдат, как видно, побаивается ехать, но от поездки не отказывается, приказ есть приказ. Перехватить! — тотчас мелькнуло в голове Родиона. Устроить на дороге засаду и напасть на робкого немчика, хоть и вооруженного, забрать продовольствие, которое он повезет кому-то из своих в Ломзине, самого ухлопать, может, его же оружьем, — была не была!
Под рокот немецких грузовиков Родион выбрался из малинника, а потом и забитого морковной, капустной, картофельной ботвой огорода, промокнув до горла — ночь была росной, — и, перемахнув изгородь, проскочил мокрым тоже кустарником на дорогу. Она где-то неподалеку раздваивалась, приметил он еще по пути из лесу в деревеньку, один усик вел в лес, другой в Ломзино, — последнее он запомнил по карте, — стало быть, пройти сколько-то ломзинским усиком и возле дороги засесть, испытать счастье. Да и надо ж по силе возможности воевать!
Уже почти рассветало; но свет был жидкий и мутный из-за тумана, висевшего над землей; может быть, уже взошло солнце, да не могло пробиться сквозь туманную муть, а человеческому глазу казалось, что ранняя рань. Ни за что не узнаешь по такому утру, какой будет день, ведренный или ненастный. Им, окруженцам, предпочтительнее ненастный, верней, пасмурный, без дождя, в пасмурную погоду ты меньше заметен для постороннего глаза, а сам реже встречаешься с кем бы то ни было на пути. Но теперь забота еще о другом: как аккуратней одолеть немца. Родион уже вышел на ломзинский усик, более укатанный телегами и грузовыми машинами, и поглядывал вправо и влево, где ему приземлиться. Не просто сесть на какую-то кочку, но прикрыться чем-то зеленым со стороны накатанного проселка. Тут
