Вася, чуешь??.. - Юрий Маркович Нагибин
Хрен тому,
Кто злит шпану!
Прочитал вслух и сам себе не поверил, до чего складно и звонко прозвучало. Обвел рамкой свое стихотворение, чтобы не путали с мараньем других рифмоплетов.
Он вышел из деревянной будки. Совсем посмерклось, и в темном небе проступили желто поблескивающие точки. Что это?.. И вдруг вспомнил — звезды…
…Вася уныло тащился со своим мешком по главной улице поселка. Попытки пристроиться хотя бы на ночь ни к чему не привели. Как нарочно, вернулись все десантники, все поисковики, все больные вышли из больниц, понаехали новенькие, свободных коек в наличии не имелось. Конечно, было одно место — в вагончике Якунина, ведь он остался в Хоготе, но Вася и подумать не мог о таком кощунственном посягательстве. И даже не из-за Якунина, тот слова бы не сказал, а и сказал бы — невелика беда. Но там, за ситцевой занавеской, спала Люда, и ее обиталище нельзя превращать в ночлежку для бездомных кретинов. И то, что рядом с ней помещались два мужика, якунинские замы, положения не меняло. Им небось все равно: кашлять, зевать, храпеть, хрюкать, ворочаться, бегать в подштанниках на двор, когда рядом творится слабый сон Люды, а он убил бы в себе сердце, если б оно своим стуком мешало Люде спать. И вообще — исключено!..
Но так дальше жить нельзя. Пора браться за ум. Ночи уже холодные, скоро ветры задуют и сразу ударят морозы. У распоследнего бича, готового в любой момент подорвать со строительства, есть койка, а у него, который будет тут до конца, нет своего угла. Кочуй, как цыган, с места на место — смешно даже! Ему и впрямь стало смешно, и он громко запел на пустынной улице простуженным голосом, но с хорошим слухом:
Устал я греться у чужого огня,
Но где же сердце, что полюбит меня…
— Вот оно! — послышался за спиной знакомый голос. — Вот сердце, готовое тебя пылко полюбить. — И грустный весельчак Пенкин предстал перед ним со своим бледным, припухлым, будто покусанным осами лицом и темными медвежьими глазками. — Почему с мешком? — поинтересовался Пенкин.
— Переезжаю, — свободно ответил Вася.
— Куда?.
— Спроси о чем-нибудь попроще.
— Ну и тип! — не то удивился, не то восхитился Пенкин. — Ты же из старожилов?
— Если «старожил» от «жилья», то нет, — сострил Вася.
— Сколько ты сегодня километров намахал?
— Какая сегодня езда!.. Шестьсот пятьдесят.
— Ну, это чепуха! Особенно по таким чудесным дорогам. Хочешь еще триста сделать?
— А что?
— Южная привычка — вопросом на вопрос… Мне надо к поисковикам в Дуплово. Обещал давно, а все времени не выкроить. Сегодня пришла депеша: ребята очумели от скуки, требуют книг, журналов и живого человеческого слова. Библиотечку им Люда давно подобрала, я и решил махнуть. А машина, сам знаешь, в ремонте.
Предложение Пенкина снимало все проблемы, во всяком случае на сегодня. Не надо искать пристанища, унижаться. Да и приятно отвезти ребятам библиотечку, подобранную Людой. Но следовало уточнить кое-какие детали.
— Бензин? — строго спросил Вася.
Пенкин вынул из нагрудного кармана куртки пачку талонов.
— Когда назад? Мне — к одиннадцати утра в Хогот.
— Красота! Из Дуплова до Хогота меньше двухсот. Диспозиция боя: мы заезжаем за книгами, грузимся и — в Дуплово. За три часа домчимся. Шучу, шучу, за пять часов. Утром проводим беседу и в восемь ноль-ноль выезжаем в Хогот. Все в ажуре, да еще с запасом.
— Заметано!
— Хороший ты парень, — душевно сказал Пенкин. — Но больно ломучий. Тебя уговорить, легче гору своротить.
— Как с харчами? — спросил Вася.
Пенкин показал на свой плоский черный чемоданчик, который он называл почему-то «Джемс Бонд».
— Корейка, баночка куриного паштета, колбаса языковая, хлеб обдирный — устраивает? И банка джуса.
— Апельсинового?
— Грейпфрут.
Разговаривая, они подошли к вагончику Якунина, возле которого Вася оставил машину. Штаб Пенкина располагался неподалеку. Погрузив книги, они проехали на заправочную станцию и вдруг увидели медленно бредущую к своему дому Люду. Вася свернул к тротуару и впаял машину в щербатый асфальт впритык к Люде.
— Ничего себе, проведала подружек!.. Ну, как они?..
— Видишь — не съели.
— Молодец! — сказал Пенкин. — Поехали с нами.
— Куда?
— В Дуплово. Там ребятки совсем запсели. Читать разучились, разговаривать перестали, до того осточертели друг другу. Махнем?
— Если бы раньше знать! У меня работа не сделана.
— Досадно!.. Ты чего там?.. — обернулся он к Васе.
Тот захлопнул крышку «Джемса Бонда» и протянул Люде банку паштета:
— Держи, салага! А то опять голодная ляжешь.
— Ого!.. Красиво живете.
— Колбасы хочешь? — злясь на себя за недогадливость, предложил Пенкин. — Языковая.
— Спасибо. Не люблю.
— Ну, мы поехали. Время позднее, а нам еще заправиться надо. Привет.
— Привет!
Люда помахала им вслед рукой. Почему она постеснялась сказать своим друзьям о том неожиданном, щемяще радостном и странном, что произошло сегодня в женском общежитии? Она пришла туда уже не в первый раз, и, как обычно, ее встретили настороженно, холодновато и смущенно. Замолк оживленный разговор, грудившиеся у стола девчата разошлись по койкам. Зашуршали страницы журналов, извлекались из сумочек тушь для ресниц и губная помада, поплыл сигаретный дымок. Закурила и Люда, подсев к раздвижному столу, за которым и чаевничали, и харчевались, и письма писали, и всякой штопкой, починкой занимались, и готовили свои бесконечные контрольные заочницы техникумов и вузов. Люда о чем-то спрашивала, ни к кому персонально не обращаясь, ей отвечали, — чаще всего мягкая, жалостливая Лерка, иногда и другие девчата. Рыжая Вера, ударившая ее по лицу в тот памятный вечер, конечно, молчала. Просто молчала, без вызова или презрения. И наступали сумерки, но электричества почему-то не зажигали, вроде бы в темноте стало проще, удобнее, даже вялый разговор завязался. Печальный синий свет вползал в комнату, растворял в себе лица и фигуры валявшихся на койках девчат. Пора было уходить, но Люда все медлила, будто чего-то ждала, хотя на самом деле ничего не ждала, просто впала в какое-то оцепенение, когда нет сил изменить раз выбранную позу, рукой пошевелить. И тут красивая Ксана Гнатенко, зевнув с подвывом, сказала лениво: «Тоска зеленая!.. Хоть бы ты спела, Людка». Еще не очень
