Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
3
ПРАЗДНИКИ И БУДНИ
Утро. Яркое слепящее солнце. Синее небо. Короткие косые тени замерших на плацу шеренг. На нагретом асфальте стол, покрытый красной материей. Солдаты в парадной форме. Сверкают ботинки, безукоризненны стрелки брюк. На примкнутых штыках вспыхивают солнечные блики. Алой волной полощется знамя части, вьются цветные орденские ленты.
— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…
Взвод Градова на левом фланге. Сапоги, ремень, лакированный козырек лейтенантской фуражки блестят. Светится на груди красно-белый кружок с буквами «ВУ», памятный знак военного училища. Небогато. Зато у старшины ордена, медали теснятся в три наката. Главенствует над всеми, золотом горит Звезда Героя на потемневшей, потертой ленте.
Бурочкин смотрел на старшину с восхищением. Рост, фигура. А лицо «не героическое», широкое, по-крестьянски простоватое. Как сказал Солёнов: «Комплекцией Илья Муромец, ряшкой шеф-повар», Грубо, но таков Солёнов. Хорош старшина, настоящий воин. Геракл! Лейтенант рядом с ним — подросток.
— Неудобно командиру. Контраст, — заметил Коркин.
«Верно», — подумал Бурочкин.
— Рядовой Юрский!
Юрский спокоен, подтянут, подготовлен к торжественной церемонии. Он любил парады и праздники. Импонировала военная дисциплина, четкость, строгий порядок. Присяга, клятва Родине! Торжественное обещание, Юрский вырос в семье, где обещание, даже самое простое, выполнялось неукоснительно. Мать, врач, давала традиционную клятву Гиппократа, отец — геолог, завидовал.
— У геологов, к сожалению, не заведено. Но наше слово — олово. Не сдержал — конченый человек.
Юрский читал текст присяги громко, отчетливо, как артист. Он и впрямь похож на известного актера Юрия Соломина. Даже голос у него от природы «поставлен» — приятный баритон.
Из строя вышел Горбач. Куда подевалось его пижонство! Запинался, будто читал по складам. Стройный, в отутюженной парадной форме. Где обтрепанные джинсы, клоунские туфли с бубенчиками? Горбач тоже ждал этого дня. Неоднократные стычки с сержантом, дневальными, которые поутру не могли его добудиться, к добру не приводят, — Горбач опасался отчисления из подразделения, а он привык к товарищам. Сегодняшний день — решающий. Допустят к присяге — оставят в части…
Тимашук читал неровно, голос нырял. В спешке ошибся, повторил целый абзац. Бурочкин не слышал собственного голоса, сердцем ощущал, величественный смысл, суровую правду присяги. Выпалил ее единым духом. Отдышался. Теперь он полноправный военнослужащий, хотя настоящим солдатом станет еще не скоро. Но станет, обязательно! Бурочкин тихонько толкнул Горбача:
— Как я? Откровенно…
— Нормально. Комсорг пошел.
Бычков сегодня выглядит старше, суровее. Он совершенно спокоен, свершалось, что должно свершиться, закономерное, логичное. Комсомолец — прежде всего боец.
Последний из отделения — Коркин, вот у кого выдержка! Спокоен, держится с достоинством. «Надо с ним поближе познакомиться», — отметил Бурочкин. Витя чтил выдающихся людей. За веселый нрав, находчивость; чемпиона школы — за победы на ринге. Кумиров ставил выше всех, и, конечно, собственной персоны. Здесь, в армии, тоже искал и, кажется, нашел. Надо получше узнать Михаила Коркина, присмотреться. А дружить не обязательно, школьные кумиры Бурочкина вниманием не удостаивали.
В казарме Горбач снял китель и сделал стойку на руках.
— Мальчики, ура! Мы — солдаты!
— Точно! — Солёнов в избытке чувств сшиб приятеля на койку. — Теперь увольнительные посыплются!
— Верно, Вася. Ребята, айда, старые шмутки сбагрим, нечего шкафы захламлять. Вон какое обмундирование подкинули, картинка! Старье Тимашуку отдадим, в колхоз пошлет, там пугала, слыхать, пообносились…
— Не трещи крыльями. Старое обмундирование пригодится. Что же мне, в машину лезть в новом?
— Как хочешь, твое дело. А нам обноски ни к чему. Лети к потолку, старая хреновина!
Горбач отплясывал, ухватив гимнастерку за рукава, выделывал немыслимые коленца.
— Человек-невидимка!
* * *
Взвод назначили в караул. Бурочкину пост достался незавидный, у продсклада. Витя озабоченно прохаживался у приземистого одноэтажного здания, строго поглядывал на пробегавших по двору солдат. У каждого, вероятно, были неотложные дела, но Бурочкину бойцы казались подозрительными, он недовольно наблюдал за ними, готовый в любой момент к решительным действиям. Никого ни за что не подпустит он к охраняемому объекту!
Сгущались сумерки, двор пустел. Скучно. Чтобы развлечься, Бурочкин фантазировал. Его пост у межконтинентальной баллистической ракеты. Ночь. Лес. И вдруг… Шорох, осторожные шаги, подкрадывается враг! Но часовой настороже. Карабин на изготовку, тихий оклик, прыжок, и в спину коварному шпиону упирается дуло карабина, а палец часового стынет на спусковом крючке. Враг задержан, командование объявляет часовому благодарность, представляет к награде. Центральное телевидение прерывает свои передачи и транслирует специальную, посвященную герою. Ослепительный свет софитов, жужжат кинокамеры… Нет, слишком легко. Лучше так. Выслеженный враг бежит, петляет среди деревьев, часовой преследует его, вскидывает карабин, и лунные блики тускло вспыхивают на лезвии плоского штыка.
— Стой! Стой! Стреляю!
Звонкий, ломкий голос рассек тишину. Зыбкая тьма пугливо взвизгнула:
— Ой-йей! Батюшки!
Надвинулось белое пятно, Бурочкин ошалело вглядывался. Пятно округлилось, обернулось низкорослой теткой в халате. Поварской колпак чудом держался на ухе.
— Сумку в мойке забыла. За сумкой… Ай напужал! Чуток и не убил, окаянный!
Негодующая повариха, переваливаясь по-утиному, свернула к столовой. Бурочкин прислонился к стене. Проклятье! Вечно с ним что-нибудь приключается. Все люди как люди — на посты ходят, приказания выполняют, а у него все получается не так. В школе над ним потешались, неужто и здесь будут? Нет, так дальше продолжаться не может. Сейчас повариха стала свидетелем его оплошности, а если узнают во взводе? Взять себя в руки! Приказать себе, как советовал Доценко. Иначе отчислят из подразделения, переведут писарем. Вот в школе посмеются: Бурочкин — писарь. Держаться! Изо всех сил. Сумел же сдержаться тогда на плацу…
Сжав карабин, Бурочкин отсчитывал шаги. Плечи развернуты, как на полковом смотру. Часовой на посту! Вдали мелькнули тени; приглядевшись, Бурочкин угадал разводящего. Ага, Прищемихин надумал проверить, надеется застать врасплох. Прекрасно, пусть убедится: рядовой Бурочкин действует по Уставу.
— Стой! Кто идет?
Прищемихин отозвался. Бурочкин притворился, что не узнает, карабин держал наперевес. Сержант остался доволен, похвалил за бдительное несение службы. Бурочкин приободрился. Юрский и Бычков, идущие на пост, завидовали; хитрый Прищемихин нарочно расточал похвалы часовому: ребята самолюбивые, полезно.
— Хорошо несете службу, часовой. Молодец! Погодите, погодите… Что у вас с оружием? Вроде ствол погнулся…
— Да что вы! Не может быть.
— Точно. И антабка потеряна.
