Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова
– Понимаю…
– А теперь этого уже нельзя. Надежды на то, что мать выйдет, все меньше, а если появится малыш, Соня ни на секунду не должна почувствовать, что к ней относятся как-то по другому, чем к нему. Слушайте, я много лет отдала операционному делу, Петр Константинович рос как дикий, а сейчас я хочу вспомнить, что главное для женщины все же семья.
– Главное – семья, – как эхо повторила Мура.
Они дружно шагали по улице, а Соня размахивала погремушкой так, что Муре чудилась какая-то мелодия, но она не могла вспомнить, какая.
Семья… Как бы там ни было, а они с Виктором семья, родные люди. Гуревич же посторонний человек, рядом с которым просто замирает сердце и хочется жить. Вот и все. И нечего тут мечтать и подводить моральные основы для измены.
Мура наступила в лужу. Ледяная вода набралась в туфельку и поползла вверх по чулку. Лето прошло. Пора зимовать в родной норе…
– Кстати, Мария Степановна, вы, случайно, не знаете, как двигается дело? – спросила Элеонора Сергеевна нарочито небрежным тоном.
Несмотря на неопределенность вопроса, Мура сразу поняла, какое дело она имеет в виду. Ей нечего было ответить соседке. Саму Муру больше не вызывали в Большой дом и никого из сотрудников, даже тех, кто был близко связан с Еленой Егоровной, не арестовали. Мура не знала, с чем связана эта пауза. Судя по тому, что партийное руководство не требует от нее решительных действий, центр троцкистско-зиновьевского заговора находится где-то в другом месте, а бедная Елена Егоровна попала случайно, возможно, как член семьи троцкиста или как близкая подруга. Страшные и разветвленные сети плетут эти враги… Ровно с той же долей вероятности можно предположить, что доблестные чекисты выжидают и следят за рядовыми членами организации в надежде, что те выведут их на главаря.
Подумав так, Мура машинально огляделась, не идут ли за ними соглядатаи, после чего стукнула себя по лбу, чтобы выбить из головы зачатки паранойи.
– Что с вами, Мария Степановна? – спросила Воинова с участием.
– Все в порядке. Только немножко схожу с ума.
– А, ну это, может быть, и неплохо по нынешним временам.
Мура засмеялась.
Нет, глупости, зачем следить за ними, ведь в НКВД должны же знать, что никакого заговора по-настоящему не существует. Если они искренне верят во все эти штуки, то тогда совсем плохи дела. Или безумные фанатики лучше бессовестных проходимцев? Вопрос умозрительный, наверняка там трудятся и те и другие, подгоняя и усиливая друг друга.
Соня бросила погремушку на землю. Мура подняла ее и убрала в свой карман. Девочка захныкала, но Элеонора быстро взяла ее на руки и поднесла к большому окну какого-то учреждения, возле которого росла пальма. Мура осталась караулить коляску.
Вот женщина, думала она, пригрела чужого ребенка, и за это Господь послал ей долгожданное дитя. Она должна бы светиться от счастья и безмятежности, и все немногочисленные мысли (Мура еще помнила, как поглупела во время беременности) сосредоточить на новых жителях земли. Малыш в животе и Сонечка на руках должны чувствовать это счастье и безмятежность матери и знать, что мир, в который они входят, – прекрасное место.
Должно быть, Элеонора счастлива в материнстве, но не может не тревожиться, придут за ней ночью или нет, где появится на свет малыш, в роддоме или в тюрьме, увидит ли он отца…
Когда Воинова вернулась от пальмы, Соня у нее на руках уже улыбалась и спокойно дала посадить себя в коляску.
– Посмотрите, какие тучи, Мария Степановна! – Элеонора показала на небо. – Пойдемте-ка от греха подальше к дому.
Зашагали обратно. Проходя мимо булочной, Мура хотела забежать за баранками, но посмотрела вверх и решила, что, пожалуй, не стоит. Ливень мог начаться в любую секунду.
Элеонора с Соней поднялись первые, а Мура неловко потащила коляску наверх, спотыкаясь на ступеньках и шепотом проклиная пионерские собрания. Мало того, что детей нет коляску занести, так они еще и промокнут по дороге, ушли ведь без зонтов. Петр Константинович считал использование зонта ниже своего достоинства, а Нина если брала зонтик, то только для того, чтобы немедленно его забыть в первом же трамвае.
Набив себе несколько синяков об колеса и углы лестницы, Мура наконец доставила коляску в квартиру. Виктор еще не пришел с работы, что очень радовало. Иначе хорошее настроение от того, что она ночью принесла реальную пользу людям, немедленно улетучилось бы от его упреков. Ужина-то нет. Но будет, если поднажать.
Быстро переодевшись в домашнее, Мура побежала в кухню чистить картошку. Зря она сердится на Виктора, по сути он прав. Жена должна вкусно кормить мужа и детей, а не отговариваться своей ответственной работой. Можно сколько угодно вещать о том, что без мудрого руководства партии никогда не построишь коммунизм, но в реальности единственное, что она делает за день действительно хорошего, – это чистит картошку. Все остальное, исключая, пожалуй, сегодняшнюю ночь, это бессмысленное перекладывание бумажек и пересказывание мудрых речей великого Сталина. Каковые речи можно прочитать в любой газете самостоятельно.
А картошку она умеет чистить хорошо, быстро и тонким слоем, и глазки выбирает аккуратно. Сейчас так вообще одно удовольствие, картошка молодая, шкурку надо не срезать, а скоблить, из-под ножа брызжет молодой сок, а сам клубень легкий и твердый, хоть сырым ешь. Она больше любила молодую картошку варить в мундире, а Виктору не нравилось.
В кухню вошла Элеонора и достала из сетки одно яблоко:
– Я сделаю Сонечке пюре, Мария Степановна?
– Это ваши яблоки, Элеонора Сергеевна. Если хотите обдать кипятком, у меня как раз чайник поспел.
– Спасибо.
Мура немного поколебалась, но все-таки сказала:
– Я действительно ничего не знаю, а мои догадки не имеют под собой никаких оснований. Одно только обещаю: если что-то случится, а я буду на свободе, то позабочусь о ваших детях как о своих.
Элеонора внимательно посмотрела на нее:
– Спасибо, Мария Степановна. Я обещаю вам то же самое.
