Снежные дни сквозь года - Дарья Трайден
Я хожу так и по Елениной квартире – правда, несмотря на внешнее сходство этих воображаемых путешествий, их смыслы различны. Еленин дом не вызывает во мне горячей жажды, нетерпеливого, беспокойного позыва хватать еще и еще. В ее гостиной я обретаю спокойствие. Я хочу удержать то, что есть, как можно дольше.
Перед тем, как навсегда уйти из Елениной квартиры, я сняла видео. Оно начинается с вида входной двери. Я поворачиваю серебристую ручку и прохожу внутрь. Направо – крошечная кладовка, где хранятся ненужные советские многотомники, стопки старых тетрадей, принадлежности для уборки и инсектициды. Налево – коридор, ведущий в гостиную и спальню, прямо – кухня. На вешалке висит мой пуховик и Еленино пальто в черно-белую елочку. Она ходила в нем в школу. Из кармана торчит бордово-розовый полосатый шарфик, который я тоже много раз видела.
Я иду прямо, открываю двери в ванную и туалет. В ванной нет шторки – наверное, Татьяна выбросила ее при уборке. На полочке у зеркала раньше стояли лаки для ногтей, тюбики крема и маленькие гели для душа, но теперь там тоже пусто. Нескользящий коврик на дне ванны, обычно лежавший ровно, сдвинут и изогнут. На змеевике висят два небольших полотенчика, на крючке у двери – махровый халат. Бело-голубые кленовые листья усеяли насыщенный фиолетовый фон – у халата стариковский вид. Думаю, он принадлежал Елениной матери, а после ее смерти халат стала носить сама Елена. Он не подходил по размеру, поэтому его можно было только накинуть, не застегивая спереди.
Холодильник уже выключен из розетки и разморожен. В кухонных шкафчиках забыты случайные вещи: жестяные банки из-под дорогого датского печенья и кофе Lavazza, пластиковые формочки от зефира и резиновые крышки. Чайных пар, которые она всегда для меня доставала, нигде нет. Только у раковины лежит одно блюдечко с отбитым краем. Я кладу его в сумку, чтобы увезти домой.
Я много плакала в первые месяцы после ее смерти, а потом перестала. От вида ее кухонных полок у меня почему-то опять текут слезы. Я нажимаю на «стоп» и смотрю на пустую литровую банку, картонку с овсянкой, молочник и пластиковый мерный стакан. Мне хочется, чтобы моя рука в кадре потянулась туда, украдкой вытерла пятна и крошки.
Досматривая видео, я понимаю, что неправильно запомнила спальню. Диван там не советский, а из 2000–2010-х. Шкафы тоже из этого времени – купе с зеркалами и желто-зелеными вставками.
Это видео с вывернутой, разобранной квартирой, где на столе для наших ужинов стоит ее портрет с похорон, повязанный черной лентой, дает мне болезненное чувство приближения. Я жалею, что после кухни поторопилась, обвела гостиную и спальню всего парой движений камеры. Я бы хотела перебирать ее номера «Иностранной литературы», ее медицинские выписки, ее блузки, ее записи к урокам и распечатки олимпиадных заданий. Я вглядываюсь в то, что у меня осталось – физически и в памяти – в попытке дать ей бесконечное время и ничем не ограниченное пространство, чтобы Елена разошлась, выпрямилась во весь свой огромный рост.
Я не смогла стать ближе, чем была.
Лето кончается, как и этот текст. Розы больше нельзя подкармливать азотом – сейчас им нужны калий и фосфор, чтобы укрепить корневую систему и подготовиться к холодам. Я уже спланировала последние посадки этого сезона: два сорта гортензии, нежные метелочки астильбы, неприхотливый кустик лапчатки, эхинацея и аквилегия отправлены ко мне посылкой. Осенью я получу новые сорта роз, тюльпаны, крокусы, примулы и буддлею – кустарник с мелкими цветками, который часто попадался мне в магазинах. Я долго не хотела его покупать – соцветия, похожие на повислые метелки, казались мне противными. В их виде было нечто, что раздражало и беспокоило. Но этим летом я увидела буддлею вживую. Я заприметила ее с другой стороны улицы, и, не узнав вид, решила подойти ближе. Я свернула с маршрута, чтобы рассмотреть куст с темно-фиолетовыми цветами, и поразилась: буддлея! В реальности кустарник напоминал фонтан: струи-соцветия выстреливают вверх, а потом, побежденные гравитацией, опадают.
Я вижу Елену в незнакомых пожилых женщинах, которые осторожно ступают по скользкому полу в санаторном бассейне. Я вижу ее в том, как дети спускаются по лестнице, перенося вес на руку, лежащую на перилах, и подтягивая к себе ту ногу, что находится дальше. Я вижу ее в холодных внимательных взглядах молодых девушек, которые ни с кем не знакомятся, не отвечают на шутки, садятся за стол чуть поодаль. Я вижу ее – совсем редко – в некоторых государственных служащих, у которых словно бы мерцает лицо: за ровным макияжем и выдержанной миной проступает нечто задумчивое, чувствительное и тонкое. Я вижу ее в моих цветах, храбро стоящих под дождем и ветром, тянущихся к солнцу, мечтающих о воде.
Она тоже видит меня. Точнее, я чувствую на себе ее взгляд – и пусть он исходит из моего собственного воображения, это тоже вид взаимности.
Благодарности
Работать над этой книгой было бы крайне сложно без поддержки семьи: Н., а также мамы и брата, которые многие годы помогают мне во всем.
Мое восхищение Анастасией Каркачевой, редакторкой этой книги, беспредельно. Настя включилась в работу куда более глубоко, чем требуют формальности, и не жалела сил на то, чтобы этот текст становился все лучше.
Писать книгу – дело одинокое, но время от времени вдалеке видны фигуры других идущих. Благодаря книжному клубу и корайтингам Оксаны Васякиной я чувствовала, что пространство, в котором я путешествую, – не пустыня. Также Оксана читала мою рукопись и предложила множество ценных рекомендаций.
За консультации на тему биологии благодарю Лизу Веснину (возможные ошибки здесь – моя, а не Лизина ответственность), за дружескую поддержку и интересные беседы – Катю Мять, Дарью Барышникову, Волю, Пашу Шика, Нику, Асю, Юлю и Юлю, Игната и Мишу, Дарью
