Ход до цугцванга - Саша Мельцер
Приложившись к бутылке, я высосал пиво почти до дна и утер губы рукавом. Я в самом деле не жалел о своем выборе: в тот момент мне казалось, что нет ничего важнее семьи. А сейчас, будучи рядом с отцом, видя, как ему становится лучше, я в этом убеждался наверняка. Шахматы – это хорошо, но нельзя их делать центром жизни. Есть вещи главнее. Есть любимые люди, которых нельзя заменить фигурами.
– Но ты же не бросить?..
– Ни в коем случае. – Я покачал головой. – Сейчас отца выпишут, и я снова вернусь к постоянным соревнованиям. Кубок мира – моя цель, как и турнир претендентов.
Лайош перевернул угли в кальяне и немного его раскурил, а потом передал трубку мне. Затянувшись, я попытался сделать колечки так же, как он, но только закашлялся. Бетлен обещал меня за неделю научить, но я сомневался, что после его отъезда еще хоть раз достану кальян.
– Ты ничего не рассказал о себе, – пожурил его я. – Выкладывай, у тебя-то как с шахматами? Завязал?
– Завязал? – недоуменно переспросил Лайош.
– Ну, типа закончил? – пояснил я, неловко почесав затылок.
Он улыбнулся.
– Стал чемпионом в Венгрии, но международный уровень мне не даваться. Я пробовать после того турнира, где мы встретиться, еще несколько раз, но всегда проигрывать. Поэтому играть иногда на любительских чемпионатах. Не то что ты.
– Да брось, – смутился я.
– Зато я скоро женюсь, – похвастался он, сев и взяв в руки бутылку. – Ее зовут Борбала, она венгерка.
Я распахнул глаза, и у меня даже рот приоткрылся. Я не представлял, что Лайош, пусть и ставший взрослым, но в душе все равно оставшийся ребенком, способен жениться и создать новую ячейку общества – семью.
– Да ладно… – ахнул я и ткнул его кулаком в плечо. – А чего сразу не сказал?! Поздравляю!
– Пока не с чем, мы планировать свадьбу в январе. Ты прилететь?
– Прилечу! Конечно! Охренеть, Лайош.
Я не привык к тому, чтобы люди любили друг друга и тем более женились, поэтому и новость шокировала, оставив очень странное послевкусие чего-то необычного, но действительно правильного.
– А у тебя кто-то есть? – полюбопытствовал он.
– Я женат на шахматах, – попытался отшутиться я.
– Ну а серьезно?
Вздохнув, я вспомнил Ульянину улыбку и ее искренний, мерцающий любовью взгляд. Мы так и не встретились, она больше не писала, а я до сих пор боялся пересекаться с ней в одном пространстве. Мне казалось, что один мой вид способен сделать ей больно – такой расклеившейся, разбитой она была при нашей последней встрече.
– У нас все сложно.
– Если любить, то держи, это несложно. А если нет, лучше отпустить, – нравоучительно произнес Лайош. Я выдернул трубку кальяна у него из рук.
– Давай без философских нотаций. И так тошно, – отмахнулся я, затянувшись. – Мы не виделись около месяца. Она… не любит мою зависимость от шахмат.
– А ты ее любишь? Ну, девушку свою?
Я замешкался с ответом, откинувшись затылком на холодные плитки пола и закрыв глаза. Лайош задавал простые вопросы, ответы на которые я не мог найти, даже заглянув поглубже внутрь себя. Там был ферзь вместо сердца, и шахматная доска вместо кровеносной системы. Ничего не было больше, кроме любви к игре.
– Люблю, – с трудом выдавил я, самому себе не веря.
– Тогда все просто. – Он тоже откинулся на пол.
Кальян уже еле тянулся, и пара становилось гораздо меньше. Теперь, когда туманная дымка рассеялась, мы хотя бы отчетливо видели друг друга, несмотря на темноту. Я потянулся за сигаретами, вытаскивая одну из пачки.
– Еще осталось пиво?
– Я вспомнить! – воскликнул Лайош. – Вспомнить, что хотел сказать. Ты читать интервью Магуайра после турнира в Ортенбурге?
– Нет. – Я нахмурился. – Что там?
Не став дожидаться, пока Бетлен найдет телефон, я потянулся за своим, валяющимся у дивана. Интервью американца нашлось по первой же ссылке, оно было опубликовано журналистами вчерашним днем в шахматном международном издании. Интервью переводилось на несколько языков, в том числе и на русский. Но, даже читая превью на английском, я уже понимал, о чем речь.
«Скорее всего, российский шахматист просто испугался продолжать партию, поэтому сдался без доигрывания, – говорил Магуайр в своем интервью, скалясь в улыбке перед американской прессой. – Грозовский совсем юн, думаю, дойти до финала чемпионата ему помогла чистая удача. Но если он решит еще раз ее испытать, я с радостью встречусь с ним на Кубке мира через полтора года».
Я сжал сигарету в пальцах, и она сломалась пополам, а сухой табак посыпался мне на домашние светлые брюки.
– Мразь, – прошипел я. – Уму непостижимо!
– Ты дать интервью тоже? Сказать об отце?
– Нет, – помедлив, ответил я. – Они решат, что я оправдываюсь.
– И что будешь делать?
– Размажу его на Кубке мира, – процедил я. – Посмотрим, кто из нас на чистой удаче дошел до финала.
Глава 24
Неделя с Лайошем пролетела незаметно. Мы много пили, играли в шахматы, и когда Ира вернулась спустя неделю отпуска, то ее чуть не хватил инфаркт точно так же, как и отца. Повсюду валялись пивные бутылки, в гостиной на полу стоял грязный кальян, лежала забытая пачка сигарет Лайоша – шоколадный «Чапман». Мы ночевали на диване перед большим телевизором и играли в новенькую приставку, а шахматные фигуры валялись повсюду: на полу, на журнальном столике и даже под тумбочкой.
Вылет в Будапешт у Лайоша был в три ночи, поэтому, доставив его в Пулково к двенадцати, в час я вернулся домой. Ира не спала. Меня разбирала зевота, хотелось растянуться на огромной кровати, но Ира остановила меня у самой лестницы.
– Что за бедлам ты устроил?
– Я отдыхал, отец разрешил. Ко мне прилетал друг, – пожал плечами я.
– Ты бы папу хоть навестил…
– Писал я отцу, чего ты начинаешь? Я интересовался его здоровьем, спрашивал, как он, хватит мне нотациями докучать! Его выписывают скоро.
– Почему ты так разговариваешь? Я в чем-то провинилась перед тобой?
Помотав головой из стороны в сторону, я размял шею. Выяснять отношения – последнее, чего мне сейчас хотелось бы, но Ира смотрела взволнованно и выжидающе, явно не собираясь оставлять свой вопрос без ответа. Тогда я прошел на кухню и плеснул себе в бокал белого вина. Ей не предложил: Ира вообще никогда не пила. Зато она достала
