Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов
Обернулся случайно. Вздрогнул. Первая любовь. Много написано трагедий и комедий, связанных с этим дивным явлением. Девушка, с собранными резинкой на затылке шелковистыми русыми волосами, в купальнике, похожем на рыбью чешую, настороженно улыбалась, прислонившись к старому тополю. Недолго она стояла, заступила за толстое становище тополя и растворилась в прохладе леса.
Мамка отпустила и на другой день на озеро. Ей нравились мои акварели. Верила, что серьезно ребенок занимается художеством. А я просиживал в камышах и ждал выхода девушек на открытые солнцу мостки. Видел ее, купающуюся. Она приходила на прежнее место под высоким старым тополем. У школьников, которые жили рядом с палатками школьниц, узнал ее имя и фамилию.
Ночами я не мог заснуть. Школьники отработали практику и уехали в Филимоново. Уже июнь. Какие экзамены? Я ни о чем не могу думать, кроме девушки Нины. Меня лихорадило от тоски, от желания сняться птицей с потолка дома и улететь к ней. Терзало желание украсть мотоцикл у отца из гаража, тихо выкатить его ночью из двора в калитку и уехать в Филимоново.
Бестолочью я стал полной. Не просто оглупел, а дурак дураком стал. Алгебру на экзаменах решил на четверку. А сочинение даже не писал. Все два часа сидел и баловался, постреливая из резинки пульками из жеваной бумаги в Серегу Лимберга, моего закадычного школьного дружка. Галина Яковлевна плакала после экзаменов, не знала, как меня спасти от второго года.
Лариса Владимировна Самсонова, директор школы, курила папиросы «Беломорканал», зимой ходила в белых фетровых бурках. Фронтовичка, прошла всю войну. Боялись мы Ларису пуще наших отцов и матерей. Кабинет директора школы на первом этаже, учительская на втором. Повела меня Галина Яковлевна к Ларисе Владимировне.
Разговор состоялся суровый. Лариса материлась не хуже своего комбата и знала в этом воспитательном процессе толк. Отец ругался редко, чтобы вывести его из себя, надо было пуд соли съесть. Мамка, грешным делом, иногда выражалась художественно.
— Вот что, сынок, — закурила Лариса Владимировна папиросу. — Поставим мы тебе за год тройки по русскому и литературе. До конца жизни молись на Галину Яковлевну. Выдадим аттестат за восьмилетнее образование. Иди и не греши. Мир большой. Мир научит всему.
На выпускной мамка купила мне белую нейлоновую рубашку, черные красивые брюки, крепкие и аккуратные туфли. Галина Яковлевна не стала рассказывать мамке, что я экзамены за восьмой класс не сдал. Отец работал в ночь, уехал на велосипеде. На рассвете тихо выкатил «Иж» из гаража, укатил по улице подальше от нашего дома и завел мотоцикл.
Дом Нины я нашел задолго до экзаменов. Искать приехал в Филимоново днем на попутном молоковозе. Улица Луговая, где она жила, — на окраине, рядом с трактом. Нина ждала. Верила, что найдет ее мальчишка с красками и альбомом. Уходили с ней в холмы за железную дорогу. Гуляли по альпийским лугам, катались в травах и запоем целовались, мяли цветы жарки, росшие в раю моей первой любви. Уходил от Нины по тракту в Канск при ярких звездах в два часа ночи. Восемнадцать километров одолевал к рассвету. Потом мамка с боем сгоняла меня с потолка дома на работу. Отец не ругал за угон мотоцикла, но стал сам ездить на нем на работу. Я садился на велосипед и крутил педали в центр города на табачную фабрику, на ходу досыпая свое сумеречное счастье от сладких ночных поцелуев с Ниной.
Мамка не подозревала о моей первой любви. Вернее, это была «вторая любовь». В четвертом классе я влюбился в Лену Максимову. Ночью температура поднялась. Мамка рядом сидит, лоб щупает.
— Сыночка, что случилось? Жар-то какой.
Мамке я доверял с самого детства, как и отцу. Открылся:
— Люблю.
Оторопела от моего признания: двенадцать лет ребенку. Похоже, автоматически переспросила:
— А как ты любишь?
— Сердце бьется!
Сознался и заснул. Горячность первой детской влюбленности прошла быстро. Лена Максимова, офицерская дочь, в пятый класс учиться не вернулась. Летчика, отца Лены, перевели служить на Дальний Восток. Нравился я однокласснице Люде Селиховой все восемь лет. Сидели весь шестой класс за одной партой. В школьном буфете работала мама Люды. И я каждый день находил в своей парте пирожок с повидлом. Люду не обижал. Взрослые мы какие-то уже были в отрочестве. Умели ценить заботу других о себе. Учились заботиться о тех, к кому лежит сердце. Сердце к Селиховой не лежало. Я перебрался бездельничать на последнюю парту к дружку Славке Горбунову. Славка был, как тугой футбольный мячик, в руки его не поймаешь, когда дерется с кем-то из старших классов. У нас уговор был выручать друг друга. И мы выручали. Деремся на улице с местными рядом со школой спина к спине. И никому не удавалось нас крепко побить.
После выпускных экзаменов мамка погнала меня на табачную фабрику. По просьбе отца меня приняли учеником в столярный цех. Колотить ящички научился быстро, норму до обеда делал. Клал пару пачек папирос «Беломора» в сетку, вешал ее на руль. На проходной охрана изумлялась. Пропускали мой велосипед в приоткрытую створку ворот, на проходной стояла металлическая вертушка. Я еще не курил. Пачки складывал в чемодан, будто предугадывая свою дальнюю дорогу.
После работы я ехал домой, мылся, обедал. Одевался в белую рубашку и брюки. В Филимоново не доедешь по пыльному от машин гравийному тракту на велосипеде. Отец мотоцикл от меня стерег. Поэтому выходил я на окраину за город, ждал молоковоз. Шоферы меня стали узнавать.
Уже июль. И каждый день я голосую на тракте. А на рассвете возвращаюсь пешком в Канск из Филимоново.
Получил я полторы зарплаты за полтора месяца, отказался дальше работать. С каких горних высот позвал меня Томский геологоразведочный техникум? В школу к нам приходили преподаватели из училища железнодорожников, сватали в город Иланск учиться. В Канске есть технологический техникум. Готовят специалистов для лесопромышленного комплекса, механиков, мастеров-строителей. А мне вдруг захотелось стать геологом! Дядя Юра Коростелев давно ушел с лесовоза, работает шофером в Ивановской геологоразведочной экспедиции. Я
