Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак
Скарабеевым трудолюбия было не занимать. Поэтому основная причина отказа от колхоза — «антихрист», скажем так: боязнь греха. Поля постоянно чувствовала за собой некий грех. Якобы что отбила, увела мужа у законной супруги, которая к тому же ещё являлась и больной. Мол, стала жить с её мужем сама, невенчанная, нерасписанная, и иметь от него детей. А тут с вступлением в колхоз маячила перспектива ещё и окончательно погубить свою душу, продать её диаволу, антихристу. «Нет уж, ни за что! — думалось, наверное, Поле. — Хоть в этом да не уступить!» А потом, наверное, появилась и обозлённость на эту власть, когда те стали притеснять единоличников, не покорившихся им, вредить всячески этим людям.
Когда Борис пришёл из армии, в то время коллективизация в Кожан-Городке и в других сёлах Лунинецкого района вступила в активную фазу. То есть уже начинали принуждать вступать в колхоз тех, кто ещё до сих пор этого не сделал, и отбирать землю. И ему предложили, или же он сам вызвался, чтобы таким образом засвидетельствовать лояльность к советской власти. Ведь до этого он считался неким опальным, ненадёжным. По этой причине Борис сделался активистом. Они ходили по домам единоличников и требовали их немедленного вступления в коллективное хозяйство. И когда те не соглашались, наверное, всячески угрожали им, пытались применить меры воздействия и принуждения. И самым драматичным здесь оказалось то, что собственная семья Бориса — мать и старшая сестра Анна — тоже были в числе этих самых единоличников. И вот дошла очередь и до них. Борис с группой активистов должен был ввалиться в собственный дом и грубо, бесцеремонно требовать у матери и сестры поступиться принципами. Если те не согласятся, применить к ним меры воздействия и принуждения, как это делалось в других домах только что. Поздно вечером или даже ночью они стали стучать в двери дома, где заперлись в страхе мать и сестра Бориса. Всё это очень сильно напугало Анну, у которой и без того ещё с детства было больное сердце. Позже она по этому поводу говорила так: «Вот тогда я и испортила сердце окончательно».
Неприятно это в любом случае, что представители власти ночью ломятся к тебе в дом, угрожают, и неизвестно, чем всё это кончится. Но ещё более, наверное, горько и страшно, что среди этих почти разбойников с большой дороги находится самый близкий вам человек — сын и брат. Конечно же, та ночная акция советских активистов против матери и дочери Скарабеевых никакого практического результата не дала: заставить их поступиться принципами не удалось. Но сколько этим бедным женщинам пришлось пережить, натерпеться страху от того ночного визита! И в большей степени от того, что родной, близкий человек заодно с этими безбожниками и требует подчиниться им. Когда это происходило, то Поля и Анна были дома только одни, да школьница Марина оставалась ещё с ними. Но она, как ребёнок, пожалуй, и не осознавала всего драматизма происходящего. Евы и Сони тогда дома не было. Самая первая из семьи отправилась в самостоятельную жизнь Ева. Она уехала жить и работать в Крым. Соня в то время была завербовалась и отправилась работать в Архангельск.
26
Одно время, сразу после войны, Ева и Соня были устроились на железную дорогу в Лунинце. Занимались там подсыпкой железнодорожного полотна. Подъезжала мотодрезина, груженная балластом. Наверх садилась бригада путейцев в оранжевых жилетах. В основном молодые девушки и парни, да среди них один или два опытных рабочих постарше. Приезжали на участок, требующий ремонта, брали в руки лопаты, подсыпали в необходимом количестве балласт. Затем специальными подбойками подбивали, утрамбовывали этот грунт. Вновь садились на дрезину и ехали дальше. Было весело вот так вот ехать, дружно, сообща работать, девушки пели по дороге. Там Ева и Соня познакомились с Антониной Дребской. Но работали они там непродолжительное время. Эта работа оказалась сезонной. Только на летний период набирали большую бригаду рабочих-путейцев, потом её расформировывали.
После этого Ева и Соня устроились работать в Микашевичи на фанерную фабрику подсобными рабочими. Из лесопильного цеха надо было отвозить вагонеткой опилки, щепу, обрезки досок (ополки). Вагонетка была на железных колёсах, и катить её надо было по специальным рельсам.
Снимали в Микашевичах квартиру. Сначала порознь жили. Ева с некой Костуней у одной еврейки, а Соня — на квартире у Шоса — какого-то служащего или мастера с той же фабрики. В выходные ездили рабочим поездом домой в Кожан-Городок. А после работы приходили друг к другу в гости: Соня к Еве, Ева к Соне. Когда Соня приходила к Еве, и они сидели разговаривали, то еврейка-хозяйка, чтобы они праздно не болтали, находила им тут же какую-нибудь работу. Например, приносила и ставила перед ними решето с куриными перьями и заставляла их рвать пух. Отделять от грубых стержней мягкий пух, который потом шёл на изготовление подушек или перин. Она при этом говорила: «Не сидите, девчата, без дела. Что-нибудь делайте. Нате, вот вам будет работа». И подавала решето с перьями. Видимо, полагая, что таким образом она воспитывает в девушках очень полезное качество — трудолюбие, не давая развиваться пороку праздности.
Со временем Ева и Соня решили поселиться вместе. Дом у Шоса был большой: кроме Сони и других девушек, которые там квартировали, нашлось место и для Евы. Соня поговорила с хозяином, и тот согласился, сказал: «Пусть и сестра переходит сюда жить». Еврейку предупредили заблаговременно, что Ева от неё скоро съедет на другую квартиру. Та, скрепя сердце, нехотя, но всё же согласилась: мол, я понимаю, вы сёстры, вам надо вместе жить, тут ничего не попишешь. «Но ты, Кастуня, — говорила подчёркнуто на «а», — останешься у меня жить по-прежнему». Мол, куда это годится: лишиться обеих жилиц сразу. И вот в назначенный день Соня пришла за сестрой. Стали собирать вещи. Хозяйка-еврейка не переставала в это время внушать второй жилице: дескать, ты не забыла, что останешься со мной? Та молча слушала, не возражая и не соглашаясь. И вот наконец всё собрано. Девушки взяли вещи, попрощались с хозяйкой и вышли за двери. Разом с ними встала и Костуня,
