Дилемма Кантора - Карл Джерасси
— Удивительно! — Она взяла картину из его рук и попробовала сама — сначала в одну сторону, потом в другую.
— Что ты находишь. более.
— Волнующим? — вмешалась она, — О, вертикально. Без вопросов.
Кантор вопросительно посмотрел на неё:
— Почему ты так уверенна?
— Во-первых, они стоят. В занятиях любовью стоя есть что-то похожее на свидание. И эта парочка определённо выглядит так, будто они волнуются, делая что-то запретное. Во-вторых, если ты посмотришь на их взаимное расположение, то это не. совокупление, это больше похоже на куннилингус. И, — торопилась она, все ещё глядя на фотографию, как будто обращаясь к ней, а не к Кантору, — поскольку она стоит, а он как бы присел, то даже нельзя сказать, действительно ли она настолько выше.
— Понятно, — сказал он после долгой паузы и повесил картину обратно на крючок, — давай пообедаем в саду. Я уже накрыл на стол. Какое вино мне открыть?
У Полы были свои планы, у Кантора — свои. Первоначально Пола хотела только узнать больше о Канторе и увидеть его университетский дом. Теперь её ещё больше интересовали его вкусы, его средства, его жизнь в одиночестве. Якобы целомудренный мужчина, окружённый эротическим искусством? С другой стороны, цель Кантора была гораздо более конкретной, его внимание было почти полностью эгоцентричным: ему нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить. Последние несколько недель он был фактически отшельником. Кантор выбрал в качестве собеседницы Полу Карри, которая не разбиралась в науке, но была умна, сдержанна и, возможно, была на пути к тому, чтобы стать ему другом: в процессе обеда Кантор почувствовал, что его выбор был правильным.
Как только они сели, он понял, что сначала ему придётся удовлетворить любопытство Полы. Когда он попросил её приехать — (или она сама себя пригласила?) — это было настолько спонтанным, что он не учёл вопросов, которые могли возникнуть в её голове при виде его домашней обстановки. Она была первым декоратором интерьеров, которого он когда-либо встречал, и вдобавок имела диплом специалиста по истории искусств. Он решил покончить с этим — быстро и лаконично. Даже абсурдно низкие цены на работы Шилеса — по крайней мере, по меркам аукционов современного искусства — все ещё казались ей выходящими за пределы доходов молодого профессора в начале 1960-х годов. Конечно, она была права. Она была так настойчива, что во время обеда добилась-таки объяснения природы его сравнительного достатка и венского убранства дома.
Объяснение было простым, по крайней мере, так казалось Кантору, которому не терпелось закончить с биографическими подробностями. Его тесть — богатый еврейский промышленник из Вены, на чьей единственной дочери Кантор женился, когда ей было тридцать шесть лет, — это сделало его наследником половины её состояния. В отличие от большинства других венских евреев, старик обладал дальновидностью и предсказал, что вирус Гитлера не остановится на австрийской границе. За два года до аншлюса он уехал из Вены в Америку со всей своей семьёй, деньгами, мебелью и предметами искусства.
— Теперь ты понимаешь, почему у меня есть Ситцмашина и Шилес? — спросил Кантор, ожидая понимающего кивка.
— Нет, — сказала Паула, обнажив ослепительные зубы, — не так быстро. Почему он сделал тебя одним из своих наследников? А как насчёт твоей жены: что осталось ей? И почему вы развелись?
В конце концов Паола допыталась от него обо всём. Папа Левенштейн, величественный старик, был рад, что его единственная дочь, Ева, нашла не только мужа — сразу после того, как он оставил всякую надежду на то, что она выйдет замуж, — но и настоящего Herr Professor Doktor. Почему бы не оставить зятю половину состояния? К счастью, старик избежал боли их развода: он погиб четырьмя годами ранее в автокатастрофе вместе со своей женой. Когда Ева и Айси развелись, урегулирование имущественного спора не представляло проблем, поскольку отец Евы уже позаботился об этом в своём завещании. Оба в итоге получили достаточно денег. Ева перестала быть миссис Кантор, женой профессора и не хотела, чтоб хоть что-то напоминала ей об этом статусе — меньше всего дом и мебель.
— Но я пригласил тебя поговорить не об этом. — Кантор больше не мог сдерживаться.
— Не об этом? — Глаза Полы расширились в насмешливой улыбке. — Ну что ж. Полагаю, ты достаточно удовлетворил моё любопытство. Во всяком случае, пока. О чем же ты хотел мне рассказать, Леонардо? О самом важном эксперименте в своей жизни? Или самом успешном? — Успешном? — Кантор на мгновение почувствовал себя задетым. — Ах, Пола, это как раз то, о чем мне нужно с кем-нибудь поговорить. Я постараюсь изложить это коротко и просто…
— Просто? — На её губах снова заиграла улыбка. Кантор поймал себя на том, что смотрит ей в лицо дольше, чем это казалось уместным. — Я имею в виду без технических подробностей. Видишь ли, моя исследовательская группа уже много лет занимается изучением онкогенеза.
— Я знаю, что ты возненавидишь меня за то, что я перебиваю тебя в самом начале, но что это значит?
— Онкогенез? Образование опухолей.
— Вы пытаетесь вызвать рак или вылечить его? — Она сказала это в шутку, но Кантор уже мысленно вошёл в лекционный зал.
— Ни то, ни другое. Мы просто пытаемся понять процесс. В прошлом году у меня возникла, не буду скромничать, блестящая идея. Похоже, что это объясняет большинство наблюдений, касающихся возникновения злокачественных новообразований, и объясняет образование опухолей в очень общем смысле. — Кантор взял бумажную салфетку и нарисовал приблизительный набросок клеточной мембраны. Быстро и с минимумом научной терминологии он изложил Поле основу своей теории онкогенеза. — В области исследований рака существовало множество гипотез — многие из них впоследствии были отвергнуты — но ни одна из них не имела такого всеохватывающего масштаба, как моя. Можно сказать, это вызвало настоящий ажиотаж. Я был абсолютно уверен, что она верна. Но это была всего лишь гипотеза, и она могла таковой и остаться, если только, — он сделал паузу для эффекта, — мы не смогли бы предоставить какое-нибудь экспериментальное доказательство. Поздней осенью я придумал эксперимент, который мог бы это сделать, и привлёк к этому проекту своего лучшего молодого сотрудника, доктора Стаффорда.
— Один из твоих рабов.
— Нет, один из моих сотрудников. Пожалуй, самый многообещающий из всех, что у меня когда-либо были. Но я гонял его очень сильно, признаю это. Я был настолько убеждён в правильности своей теории, что сделал то, о чем при обычных обстоятельствах мне даже и не снилось: я фактически сказал этому человеку, что он должен
