Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
– Тогда вот что, – сказала она. – Я вас встречу. У Верочки насморк, в понедельник я ее в школу не везу. Приедете, переночуете, а там посмотрим. Постарайтесь только не поздно. Как раз все и увидимся, я по Голубю соскучилась.
– А что по этому поводу скажет Анри?
– Но это же твоя дача. Ты зовешь друга к себе на дачу, при чем тут Анри?
А почему бы и нет, подумал я. С Голубем мне там появиться будет проще, у него с собой в кармане всегда волшебная коробочка с транквилизаторами. В конце концов, мы всегда можем оттуда и уехать, там электрички ходят уже каждые полчаса.
Утром я проснулся в одиннадцать, спустился к метро, купил себе в новом торговом центре ветровку – самую дорогую, ведь я теперь был богат, и вернулся за сумкой – до электрички оставался час. Я взял сумку и в последний момент вспомнил про домики. Это как раз для девочки, как там ее зовут. Я бросил три первых попавшихся в пустую – кроме зубной щетки, мне было особенно нечего взять с собой – сумку и вышел, посмеиваясь над собой за то, что тоже стал планировать свою жизнь, как Lila. А что толку в наших планах, если мы не знаем, что случится хотя бы завтра?
* * *
В кассовом зале Ярославского вокзала, куда я зашел купить билет, висел точно такой же щит, и теперь я смог уже вполне хладнокровно дочитать подпись под фотографией: «“Силавит”. Витамины для взрослых и детей. Русская сила по лучшим европейским рецептам. Швейцарская лицензия: “Барбарон”. Рекомендовано Минздравом РФ, помогает в работе и в учебе: спрашивайте в аптеках с 1 сентября».
Неужели у нас нет никакого инструмента, чтобы отличить подлинник от подделки? – так, по крайней мере, получается у Бодрийяра. Тогда все – даже не иллюзия, а винегрет, намешанный кем-то из правды и лжи, в котором эти их качества, до сих пор считавшиеся важными и отличительными, уже имеют значения.
Субботняя дневная электричка была почти пуста, я устроился у окна и приготовился. Ибо что составляет смысл путешествия? Смысл путешествия составляет глядение в окно, и тогда главное, чтобы стекла были чистые.
Вагон тронулся, и я стал ловить в окне быстро уплывавшие назад желтые деревья и красные кусты, под которыми иногда сидели на бугорках на солнышке какие-то по виду тоже очень счастливые люди, а рядом на траве стояли початые бутылки и была разложена снедь. Мне стало обидно, что я не с ними, потому что когда-то в молодости и я тоже был с ними вот так же, но теперь они сидели по обочинам, а я все куда-то ехал.
Гаражи, гаражи уже без машин: «жигули» умерли, «тойоты» и «рено» толпились теперь во дворах, а в бесконечных гаражах осталось одно лишь советское прошлое, а из примет современности были только страшные нерусские граффити и русское «Бей хачей!» на их вечном, словно все еще готовящемся пережить ядерную войну, бетоне.
Дальше поехали глиняные буераки, кое-где дымившиеся свалки и на их фоне, прямо на них, но на заднем плане – многоэтажные дома, веселенько раскрашенные, но, несомненно, пустые и как бы даже не приспособленные для житья, и еще между ними детские качели, качаемые только ветром. Вот там они и обитают, эти загадочные восемьдесят шесть процентов? Чем они заняты по жизни, кроме распития пива на пригорках? О чем они думают, если процессы, происходящие в их головах, вообще можно назвать мышлением? Для нас это тайна.
Поезд перевалил окружную – вбок уехало стадо авто, толкающихся в пробках, чуть бодрее замелькали желтые деревья и красные кусты, побежали дачные заборы, но их все время теснили наступающие пригородные платформы, которые теперь уже нельзя было назвать дачными, скорее торговыми – растянувшиеся на километры, они рвали дачное время в клочья своими криками, заоблачными обещаниями, в которых обязательно было что-нибудь «русское», но и в то же время вселенское: «Мир валенок», а то «Тульский камамбер» с тюбетейками и ойкуменой халяльной ветчины. Африка, откуда я накануне транспортировался, была, по крайней мере, по-честному грязна и бедна, и там не обещали вам вилл в пальмах на берегу по ипотеке, а моя страна была грязна, бедна, но вместе с тем и богата тайным, но и выставляемым напоказ богатством, а залогом его была только сила, насилие. Обещания путешествий или, наоборот, ипотеки были не то что несбыточными, напротив – тайнописью, но очень ясно был прописан и шифр сейфа с деньгами: обмани, укради, не брезгуй – об этом чересчур красноречиво умалчивала реклама.
Все вместе слишком смазано и пестро, не склеено тем, на чем держится культура и что всегда так завораживает в Европе или даже в Анри, – стилем. Это следствие забалтывания, разрушения языка, когда никакое слово или даже изображение ничего не значат и за ними может скрываться все что угодно. Время без стиля и без языка – можно ли считать его временем в точном смысле слова? Впрочем, и у меня тоже не было тут никакого алиби, как если бы не я придумал этот «Силавит».
По Фуко с его «Археологией» получается, что мысль бьется в другом пространстве, в пласте, пересекающемся с этим рекламным счастьем чисто механически: на самом деле тут и там одно и то же только место, но не время. Их обетованья – в доисторическом мире вывороченной земли и построенных ни для кого небоскребах, и нет никакой возможности вытащить их оттуда: то время не просто доисторическое, оно внеисторическое, и там нет прогресса, потому что одни хотелки, но нет оснований для мысли. По Бодрийяру, на это можно ответить только иронией – но им там легче, а у нас тут уж очень большая страна.
Ах зачем тогда эти кусты, лезущие через заборы только лишь ради самовыражения, так великолепны? Пусты их мечты и обещания, ведь это осень, последнее ее буйство перед пьяным забытьем, а весна когда и если придет, то как похмелье. Платформы теперь пошли поскромнее, безлюдные, иногда только мелькали на их выцветшем за лето асфальте то пьяненькая русская баба, то трезвые, но не русские парни в оранжевых, как у буддийских монахов, одеяниях, то подозрительные менты попарно.
Экспресс летел теперь стрелой, мы выкатились, как видно, уже за границы страны под названием «Московская область», дачные поселки сменились деревнями с шиферными, а кое-где уже и рухнувшими крышами, с черными останками сгоревших изб, которые уже некому и незачем было разбирать и отстраивать заново, и теперь лишь облетающий лес швырял свои краски и листья в окно.
Ярославль оказался чем-то умеренным между этими двумя. Дома были целее,
