Однажды Аргентина - Андрес Неуман
Бабушка Дорита познакомилась с дедушкой Марио благодаря доске. Точнее сказать, она увидела его статью, пришпиленную к доске на стене клуба. В статье говорилось об атомной энергии. Шел сорок пятый год: тема еще была не столь изучена, но, к сожалению, чрезвычайно актуальна. Какая-то другая энергия, куда более эндогенного характера, зародила в ней интерес к автору статьи. Ей тут же захотелось узнать, кто он такой. Кто-то сказал, что автор сидит в тюрьме Девото за участие в студенческом бунте. Дорита спросила, не на физика ли он учится, и ей ответили, что нет, что он учится на медика. Бабушка улыбнулась и, наверное, покраснела. Как помидор.
Дорита в компании подруг отправилась навестить задержанных студентов из еврейского клуба, которых вот-вот должны были выпустить на свободу. Передали им пирожные, сигареты и последние новости. Среди задержанных был и Марио, который целыми днями читал в своей камере учебники по антропологии, завернувшись в серое пальто и не принимая участия в ожесточенных спорах товарищей. Он стыдливо шептал, что арестован по ошибке, что впервые вышел на митинг и что лично его на самом деле не особо волнуют ни президент Фаррель, ни Перон. Парень, так мало напоминавший настоящего героя, вызывал у бабушки все больший интерес. А дед покорно соглашался выглядеть интересным.
Едва выйдя из тюрьмы, Марио возвратился домой в своем длиннополом завшивленном пальто. Нахмуренная бабушка Лидия встретила сына накрытым столом, полным домашних яств. И тут же нанесла ему оскорбление, которое Марио нескоро ей простил: вместо того чтобы отправить пальто сына — его товарища по плену — в стирку, она без промедления пальто выбросила. Так маленькое приключение моего деда, как и многие другие неудобные семейные воспоминания, оказалось на свалке памяти.
Вскоре Марио и Дорита начали встречаться наедине. «Да просто мы понравились друг другу», — уклончиво отвечала бабушка, и тут уж мне вполне верилось, что в молодости она могла покраснеть в присутствии мужчины. Сгорая от взаимной симпатии, они договорились вместе написать статью. Тему выбрали весьма остроумно: дети-амбидекстры. Так они соблазняли друг друга, работая в четыре руки. Марио обещал взять на себя медицинскую сторону вопроса, а Дорита — педагогическую. Через несколько лет он и сам стал амбидекстром. Хирург с железной хваткой. Никогда больше я не видел, чтобы кто-нибудь зажигал спичку одной рукой. Что касается статьи, ее так и не дописали. Бабушка с дедушкой заняли руки чем-то поинтереснее и посвятили себя другим детям.
Первой стала тетя Сильвия. Вторым — мой отец. В 1955 году, когда случилась так называемая Освободительная революция, президенту Перону пришлось покинуть страну, а прабабушке Саре — наш мир. Она ушла без жалоб, лицом к стене. Дорита ждала третьего, последнего ребенка. Так как ожидалась девочка, то, следуя традиции, Дорита решила назвать дочь в честь своей умершей матери. Однако та впоследствии отвергла свое скорбное наследство. Девочке, унаследовавшей глаза Сары и прабабкину способность смущать всех взглядом, с раннего детства не нравилось данное ей имя. Ненавижу, ненавижу, в бешенстве твердила она, вернувшись из школы. И в итоге решила его сменить. Назвалась Понни, под стать своим длиннохвостым прическам. Однажды она продиктовала новое имя по буквам и добилась, чтобы все ее так и называли. Моя тетя-прядельщица-ковров, влюбленная в Бразилию, неукротимая, стремительная тетя Понни.
Овдовев, прадед Хонас женился во второй раз. Анита казалась антитезой — или даже антидотом — прабабушки Сары: веселая, смешливая, похотливая. И Хонас, как подобает истинному марксисту, не возражал против диалектики. Его новая жена ходила в брюках и, что считалось куда более неслыханным, разъезжала на собственном автомобиле. Моя прабабушка Анита: самая молодая из всех молодых.
30
Я хорошо тебя помню, Марио. Храню в памяти твой теплый голос, твои закрученные усы и честный лоб. Твою осторожную улыбку. Порции мате. Ты никогда не вставал рано, дедуль, разве что иногда по воскресеньям. Наверное, мы с бабушкой Доритой не раз носили тебе завтрак в постель, но я помню только одно утро. Придется довольствоваться этим.
Но не будем спешить.
Вот мы на кухне, Дорита и я. Она дает указания. Старый поднос, тяжеловатый, цвет точно не помню, возможно зеленый. А что за печенье — крекеры «Криольитас»? Или нет, потемнее, цельнозерновое. Немного белого сыра. Почему-то в голову лезет «Мендикрим». И мате, куда без него. Мы идем по коридору, бабушка и я, стараясь не шуметь, хотя, по сути, какая разница, ведь мы собираемся тебя будить. Наступает новый день, облачный, но все же наступает, солнце с трудом пробирается в комнату, и, когда наконец решается войти, белый поток света наводняет пространство и прогоняет все страхи, я забираюсь к тебе в кровать, а ты уже проснулся, улыбаешься мне, притворяешься удивленным, а я тебе верю, а ты не веришь своим глазам, завтрак! Как вкусно, голубчик! И я чмокаю тебя, и ты дважды целуешь меня в ответ, трешь наждачкой. По выходным, дедуль, ты брился редко.
Я хорошо помню тебя, Марио. Но я плохо тебя знал. А могу я поинтересоваться, за какую команду ты болеешь? спросил ты однажды, сидя за рулем своего оранжевого доджа. За «Боку»! завопил я. Эге, так они же неумеки! сказал ты, глядя на меня в зеркало заднего вида. Да сами вы неумеки! ответил я. И тот смех, тот самый, дедушка Марио, тот самый твой смех я и помню. Как ты рассмеялся тогда от удовольствия, ведь пусть даже твой внук не болеет за «Расинг», он все же любит футбол. Смех с открытым ртом и запрокинутым лбом, чистый, без хрипов, хороший смех, дедуль, с чем я тебя могу поздравить.
А еще, например, помню ночь, какую-то ночь. Мы смотрим
