Все полно богов - Йоргос Сеферис
Впрочем, об этом достаточно: для большего нет времени.
Эту архитектуру определили как «телесную», или «скульптурную архитектуру». Иногда наш глаз различает ее признаки. Например, «напряжение», особенно заметное в так называемой «Базилике» Посейдонии:[10] так древние называли вздутие колонн, которые словно вздулись под несомой ими тяжестью. Впрочем, более компетентно об этих тонкостях могут рассказать другие. Хочу подчеркнуть только, что храм древних, точнее его «святилище» (σηκός, «целла»), – по сути дела не что иное, как оболочка изображения, статуи бога, «хижина» одного из богов, которых ассимилировало или восприняло, что бы там ни говорили, христианство. Посейдона на Сунии, Афины на Акрополе, Аполлона в Фигалии. Это место, как представляется, не было особо посещаемым: массовые культовые ритуалы происходили под открытым небом, вокруг жертвенника, за пределами архитектурного сооружения, этого «зодчества», сочтенного, согласованного, словно некое тело, сотворенного из неразличимых деталей, которые передают, словно неосознанно, внезапную живость некоторых зданий. Вспоминается Раскин[11]. «Не следует говорить, – пишет он, – как это было после недавнего открытия легких изгибов в Парфеноне, что то, что не может быть доказано без сложных измерений, не может способствовать красоте линий той или иной архитектуры. На глаз непрерывно оказывают влияние вещи, которые он не различает четко. Нет, вовсе не преувеличение утверждать, что на глаз оказывает влияние главным образом то, что он различает слабее».
Исследователи этих памятников, увлеченные их совершенством, воспринимали их как изолированные от окружающей среды и рассматривали как безразличные к обрамляющему пейзажу. Технические достижения этих творений, думали эти исследователи, таковы, что они могут существовать в каком угодно месте, и чистая романтика говорить, что их должна дополнять еще и живописность прекрасного пейзажа.
Должен признаться, что для меня не были особенно привлекательны те сладостные чувства, какие выражает, например, Гете в своем «Путешествии по Италии». «Бесценным наслаждением, – пишет он, – было слушать, как эта восхитительная дама изливает самое себя в нежнейших звуках фортепиано, глядя в ту же минуту из окна на самый, что ни на есть, неповторимый пейзаж в мире…». Речь идет о Колизее, где «даже пыль полна великими житиями мертвых…», как говорит другой выдающийся посетитель этого памятника в эпоху романтизма. Все это – порождения определенного времени, вызывающие у меня в памяти трагическую иронию хайку Басё:[12]
Фарс судьбы:
под черепом трещит
кузнечик.
Хочу подчеркнуть, что мысли мои далеки от таких романтических устремлений. То есть я чувствую, что античные храмы Греции, Великой Греции и Ионии были некоторым образом посеяны, укоренились среди окружающего их пейзажа. Когда же эти «хижины» бессмертных были разрушены и превратились в развалины, бездомные боги возвратились туда, откуда начали, – снова устремились наружу, в пейзаж, угрожая нам всюду паническим страхом или чарами. «Πάντα πλήρη θεῶν» «Все полно богов», – говорил Фалес Милетский. Сказки иногда нужны.
Сколько бы ни позволяло логическое осмысление этой архитектуры представить, что развалины этих сооружений можно перенести по частицам в дальние страны, очень боюсь, что из этого не вышло бы ничего, кроме транспортировки груд мусора. Попытки объяснить, почему это так – пустая трата времени. На такой необоснованный вопрос можно было бы ответить очень просто: «Этого не желают боги», что бы это ни значило. Разве что мы предпочтем ждать, пока не обнажим себя целиком, и нам не останется ничего иного, как окоченеть в межпланетном холоде.
Иными словами, нужна, так я полагаю, вера в эти античные знаки посреди их пейзажа: вера в то, что они обладают своей душой. Тогда паломник, – я впервые называю его так, – сможет вступить с ними в диалог. Не в толпе туристов, возбуждаемых всяческими способами, а, если можно так выразиться, сам по себе, отображая душу, которой он обладает, в душе этих мраморов вместе с их землей. Может быть, я впадаю в ересь, однако я не могу отделить храм Аполлона Дельфийского от Федриад или от очертаний вершины Кирфиды. К счастью, земля наша сурова, зелень на нее не давит, ее характерные признаки – скалы, горы и море. И еще она обладает этим вот светом.
Не нужно забывать также, что все это возникло некогда в мире, который был, насколько мне известно, самым озвученным в древности. К счастью, значительная часть этой письменной словесности преодолела реку времени и дошла до нас. Дошла ли она целой и невредимой? Утверждать этого я не могу. Ограничусь тем значительным явлением, о котором я умалчивал, – театрами. На них время тоже оставило раны – и не только на сооружениях. Я думаю об античной трагедии, об этой высочайшей выразительности. Когда-то у меня было чувство, что античная трагедия – та, которую мы знаем и которую представляем себе, – нечто вроде костей от рыбы, которой мы никогда не видели живой в воде. Ритмы, просодия[13] (которая должна быть значительно более гибкой, а вовсе не механической, если можно так выразиться), хоровые партии, танцы, музыка и необычайно сложная проблема перевода наряду с артикуляцией слова – все это, что мы то и дело объединяем в так называемый «дух эпохи», все это превращал тогда в единое тело трепет священного дионисийского обряда, проходивший через все это – через весь театр в целом, зрителей и актеров.
Я мог бы признаться, что лучшие мгновения «античной трагедии» – пока что я не касаюсь молчаливого чтения текстов – лучшие мгновения, пережитые мной, прошли в совершенно пустых раковинах театров – неделя вблизи театра Эпидавра, освобожденного от его праздничной клиентуры[14].
Что же касается храмов, то если бы кто-нибудь из очень близких моих друзей попытался приблизиться к ним при посредстве древних текстов, я дерзнул бы посоветовать ему свыкнуться с текстами, которые приведут к храмам окольным путем, а не с непосредственными описаниями. Например, не с началом еврипидовского «Иона», где говорится о рассвете среди дельфийского пейзажа, а со стихами Гомера или, может быть, с какими-нибудь другими стихами, которые смогли тронуть душу его,
