Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
На следующую ночь мы под проливным дождём облазили весь немецкий тыл. Нужно было установить, что и где расположено. Предстояло встретиться с учителем из деревни Н.
Деревня эта находилась в глубине немецкой обороны, в пятнадцати-двадцати километрах от передовой. По данным авиаразведки и сведениям партизан, стало известно, что враг вводит в действие резервные силы. Поисковой группе дали задание выяснить, какие перемены произошли за кордоном на нашем участке фронта. Вернуться необходимо сегодня же: дело срочное и командование придаёт ему особое значение. Нас предупредили, чтобы избегали стычек и ничем себя не обнаруживали. Словом, действовали крайне осмотрительно.
На этот раз нас повёл новый лейтенант. Никто не мог бы догадаться, что один из нас офицер, потому что на нём такая же, как на всех, телогрейка, плащ-палатка, никаких значков отличия. И оружие у всех одинаковое – автомат и гранаты.
Ночь выпала тёмная. Командир подозвал меня.
– Ты в темноте видишь, как кошка, пойдёшь впереди. Только будь осторожней, на дождь и темень не особенно-то надейся, – сказал он.
Тёмная ночь, известно, помощница разведчика, только и самому надо держать ухо востро. Это лейтенант верно говорит.
В разведке самое трудное – пройти передний край. В небе то и дело вспыхивали немецкие осветительные ракеты, внезапно трещали пулемёты и автоматы, во тьме мелькали линии трассирующих пуль. Их красно-зелёные следы видны очень хорошо. И нам польза: по крайней мере знаешь, куда ползти – налево или направо. Но смерть может подкараулить в любом месте, поэтому мы ползём очень осторожно.
В голову иногда приходит: нам на собственной земле страшно, а врагу каково?
Но вот передний край остался позади. Можно подняться на ноги. Дороги мы, само собою, обходим стороной и в деревни не заглядываем. Нам слышно, как по шляху непрерывным потоком идут немецкие машины, все на передовую. Но что они везут? Продовольствие? Солдат?
В лощине мы чуть не напоролись на танки. Так вот где их гнездовье! Подходящее место для авиационного или артиллерийского налёта. Делаем соответствующую зарубку в памяти.
Идём дальше. Отмахали ещё километров шесть-семь. На дороге теперь тихо.
Часа через два показалась деревня. В темноте мы, оказывается, подошли к ней совсем близко. Отошли в сторонку, залегли на невысоком холме. Стали молча наблюдать. Нужный нам учитель, как нам сказали, жил в этой деревне недалеко от школы. Но попробуй отыскать её в этой кромешной тьме! Хорошо, что командир знает и школу, и дом, где живёт учитель, и самого учителя. Вся надежда на него. Но лейтенант – новичок в нашем деле, и это не на шутку тревожит.
С собою в деревню лейтенант взял меня. Остальным велел ждать. Договорились, как действовать в случае провала.
И вот нас двое. В деревне должны быть немцы. Крадёмся, как тени. Только бы собаки не залаяли. К счастью, вокруг глубокая тишина.
Теперь впереди идёт лейтенант. На этом конце деревни война кое-что пощадила. По нашим сведениям, мужчин здесь нет, девушек – тоже. Девушки либо эвакуировались, либо ушли к партизанам. В деревне одни женщины и дети.
Лейтенант вытянул руку, я понял: здесь. Дом стоял на отшибе. Мы прислушались: ни звука. Пригнувшись, прошмыгнули к стене. Смотрим по сторонам: вроде нет никого поблизости. Успокоившись, командир подобрался к окну и трижды легонько стукнул в стекло. Переждав, постучал ещё. Ответа не было. Через минуту он повторил стук. На этот раз уголок одеяла, которым было завешено окно, приподнялся. Сделав мне знак дожидаться, лейтенант направился к крыльцу.
Теперь оставался я один. Из-за угла окинул улицу взглядом, с опаской осмотрелся по сторонам. Обгорелые печи, одиноко торчавшие на пепелищах домов, казались мне живыми. От напряжения болели глаза.
Дождь, переставший едва мы пересекли линию фронта, зачастил снова. В дороге было жарко, теперь же, стоя у стены, я почувствовал, как холод пробирает насквозь. Тут я представил себе Муслиму, и сразу стало теплей. Она смотрела на меня участливо, спросила: «Трудно тебе, да?» Я – в разведке, говорить нельзя, поэтому только улыбнулся в ответ. Муслима, махнув рукой, растворилась в темноте. Но мне легче, я смелее смотрю на деревенскую улицу сквозь завесу дождя.
Поднялся ветер. Я не сразу заметил его, поскольку стоял над домом. Чу, где-то гудит… Машины или танки? Товарищи на околице, верно, лучше слышат, а то и видят. До дороги оттуда рукой подать. Через некоторое время стало совершенно ясно: грузовики. Интересно, чем нагружены? Панкратов обязательно постарается выяснить.
Шум на дороге стих. Из дома вышел лейтенант. Я сказал ему про машины. Он молча кивнул. Не вдаваясь в разговоры, поспешили к товарищам. Ветер крепчал, дождь, напротив, приутих. Я хорошо приметил по дороге холмики и ямы, деревья и кустарники, а потому к своим мы вышли сразу.
– Прошло около тридцати машин, – доложил Панкратов командиру. – Солдаты.
– Хорошо, – кивнул лейтенант, не задавая лишних вопросов. – А теперь быстро домой. Малик, выступаем!
Видно, учитель сообщил командиру важные сведения, и грузовики с солдатами подтверждают их достоверность. Думая так, я шагал впереди. Дождь пошёл сильней, под ногами хлюпало, к сапогам приставала вязкая глина, мешая идти. Одежда отсырела, но холода я не чувствовал, напротив, вспотел от быстрой ходьбы. Хорошо бы несколько минут отдохнуть, но мы идём без остановок. Только возле лощины с танками лейтенант дал немного передохнуть, а сам, прихватив с собой Панкратова, ушёл куда-то. Они пропадали минут пятнадцать. Обойдя лощину стороной, мы двинулись дальше.
Говорят, обратная дорога всегда короче. И это сущая правда. Туда, навстречу неизвестности, дорога тянулась нескончаемо долго, а назад добежали и не заметили, как. Впереди уже видны вспышки ракет, светятся нити трасс. При дожде ракеты, рассыпаясь на кусочки, тают, словно комки сливочного масла, а траектории пуль кажутся намного длинней. Приблизившись к передовой, мы залегли и притихли, вслушиваясь. Убедившись, что всё спокойно, поползли. Где-то рядом проносятся со свистом шальные пули.
Наконец-то мы у своих. Оказавшись в траншее, чувствуем, будто гора свалилась с плеч.
– Панкратов, за мной! – скомандовал лейтенант. – Остальным отдыхать.
Я взглянул на командира. Хотелось сказать ему; «Вот теперь я вам верю, как самому себе». Но к чему слова? Одно то, что в душе есть вера в старшего по разведке, – великое дело.
В землянке мерцала коптилка. Товарищи, не принимавшие участия в выполнении задания, крепко спали. Мы шумно ввалились в дверь, настроение отличное. Один разведчик, ожидавший каждый день писем, уже успел исследовать конверт, что лежал на столе.
– Эй, Абрек, это тебе, – сказал он. – Везёт же людям! Я столько жду, и – ничего.
Я разделся,
