Ход до цугцванга - Саша Мельцер
– Пятерки по математике и физике, четверка по истории, а остальные тройки… – ошарашенно пробормотал он. – Знаешь, Всеволод, я думал, что ты плохо учился. А у тебя, оказывается, еще все было прекрасно! А вот сам ты неуча вырастил! Бездарь малолетний!
Я отшатнулся. Папа просто закрыл глаза, и я его понимал: мне тоже хотелось зажмуриться и больше никогда не видеть это морщинистое гневное лицо.
Деда в моей жизни никогда не было. Папа не общался со своим отцом, и я теперь понял почему. Дед прекратил орать и метнул в меня дневник, который на лету я еле успел словить.
– Надеюсь, твой разнорабочий занес мои вещи, Всеволод.
«Вещи?» – Меня передернуло, но этого никто не заметил.
Папа тяжело вздохнул и только кивнул, не произнося ни слова.
– Ира! Проводи меня в гостиную! – рявкнул дед, и Ира тут же кинулась к нему, подавая руку, чтобы тот мог подняться.
Только сейчас я заметил, что рядом с его стулом с другой стороны стояла трость. Ее металлический набалдашник в виде шара, увитого змеями, идеально помещался в сухую морщинистую ладонь.
В кухне повисло молчание до того момента, пока стук трости не перестал отзываться в холле.
– Почему ты никогда не рассказывал про него?
– Сам видишь, – сухо ответил отец, резко встав из-за стола.
– Но он же твой отец, – возразил я. – Должно быть, он хочет общаться…
– Хочет самоутвердиться.
– Но может быть.
– Закрой рот, Рудольф, я не намерен это обсуждать.
И я смолк, по-прежнему сжимая в руках дневник. Письмо отцу я так и не показал. Ира была права: не стоило мне выходить на кухню.
* * *
Весь день я провел в комнате. В шахматы играть не хотелось – я не мог сосредоточиться: дед сновал по всему дому, постоянно постукивая тростью, отец сбежал на работу, и я остался единственной мишенью для нашего гостя. Он отчитал меня за бардак, выкинул скомканные вещи из шкафа и заставил складывать снова.
– Это Ира делает, – попытался возразить я, но дед не захотел ничего слышать.
Способности в математике мне пригодились: за первый день он обозвал меня восемнадцать раз. Под вечер я заперся в ванной, шмыгая носом, и с ненавистью слушал, как дед отчитывал Иру за плохо вытертую на подоконнике пыль.
Отец вернулся около одиннадцати. Он никогда не возвращался так поздно. Минуя гостиную, свое любимое кресло и бар с виски, папа сразу поднялся в спальню. Я следил за ним в щелку из полуприкрытой двери, сидя прямо на полу. Плечи его опустились, рука, еле волочась, скользила по мраморным перилам. Папа шагал так медленно, словно совсем не хотел идти. Один раз запнулся. Мне показалось, что он был пьян.
Но я все равно выскочил из своей комнаты, когда отец скрылся в спальне, и слабо поскребся в его дверь, как Рэй, который очень хочет войти. Папа выглянул.
– Чего?
– Можно к тебе? – умоляюще прошептал я.
И он распахнул дверь шире, чтобы я мог в нее проскользнуть. «Совсем тщедушный, – причитала Ира, когда я не доедал овсянку до конца. – И как только душа в теле держится?»
Отец лег на кровать прямо в рубашке и брюках, а я присел рядом. Подумав, забрался с ногами и положил голову на вторую подушку. Папа смотрел куда угодно, но только не на меня.
– Мне шахматная федерация письмо прислала, – прошептал я.
Нас никто не подслушивал, но мне не хотелось рушить момент нашего внезапного горького единения.
– Какое?
– Мне присвоили звание международного мастера, – скромно поделился я. – Это почти гроссмейстер!
– Молодец. – Отец повернулся ко мне, улыбнувшись. – Действительно заслужил.
От него пахло коньяком, но я не отворачивался. Наоборот, придвинулся поближе, и папа неловко приобнял меня за плечи. Он делал это так редко, что меня не смущал ни запах коньяка, ни отцовская отрешенность. Папа был не здесь: судя по его взгляду, мыслями он витал далеко. И что-то мне подсказывало – кружились они вокруг деда.
– Долго он у нас будет жить? – спросил я совсем еле слышно.
– Не знаю. Сказал, пару недель. У него проблемы, а отказов твой дед не принимает.
– Это я уже понял…
– Надо тебя как-то поощрить, – не раздумывая, решил отец, повернувшись к тумбочке и взяв в руки смартфон. Только сейчас я увидел время: через полчаса начнется новый день. – Поедешь с Колей в Диснейленд. Ты ж давно хотел?
Я ахнул и подорвался на кровати.
– Да! Давно. А ты не хочешь поехать со мной?
– Работа, – отрезал он. – И деда не оставлю одного. Довольствуйся тем, что тебе предлагают, договорились?
Кивнув, я снова откинулся на подушку. Остро захотелось любви и теплых объятий, поэтому я незаметно опять придвинулся к отцу поближе. Коньяком запахло сильнее. Отец еще раз обнял меня, правда в этот раз быстро и скупо. Когда я попытался обвить его руками за пояс в ответ, он слабо меня отпихнул.
– Иди спать, – коротко сказал папа. – Утреннюю тренировку по шахматам никто не отменял.
Вернувшись в комнату, я завалился на кровать. Рэй лег рядом, и я стиснул пса в объятиях. Собака облизала мне лицо и устроилась на соседней подушке. В раздумьях о дедушке и предстоящей поездке заснуть у меня получилось, только когда в окнах забрезжил рассвет.
Глава 8
Я дышал полной грудью, выходя из самолета авиакомпании Air France в аэропорту Парижа. Коля плелся позади, уставший после нескольких часов перелета. Мне же в авиалайнере было все нипочем: я крутился на месте у иллюминатора, постоянно выглядывая наружу и пялясь на пролетавшие мимо тяжелые облака, и считал минуты до посадки.
От воздуха Парижа кружилась голова. Когда отец спрашивал, в какую именно страну мне хотелось поехать в Диснейленд, я ни секунды не сомневался – во Францию. К европейским странам за время международных турниров я привык, почти сроднился с ними и даже задумался о том, что когда-нибудь хотел бы переехать в Европу. Но пока довольствовался малым – короткими поездками.
Хотя это путешествие считалось долгим. Целая неделя вдали от дома, деда, отца и душащего жарой Петербурга. Я был вроде и с Колей, а вроде бы и наедине с собой.
– Руденька, давай вперед, – подтолкнул меня в спину друг, когда я в восторге замер на трапе. – Там тоже люди идут.
Опомнившись, я ринулся вниз и чуть не свалился, вовремя схватившись за поручень. На улице уже стемнело, поэтому я видел только мелькающие огни в аэропорту. Совсем вдалеке виднелась взлетная полоса, по которой как раз взмывал один
