Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
Старый артист плакал.
За свою более чем сорокалетнюю сценическую жизнь ему пришлось пролить немало «слёз» в разных ролях. За кого он только не плакал! И за юношу, чья любимая досталась другому, и за скрягу купца, ценившего золото дороже своей жизни, и за старого лакея, выброшенного жестоким хозяином и доживающего свой век в положении бездомного бродяжки, и за храброго солдата, похоронившего на поле брани своего друга по оружию, и за пожилого рабочего, чьи слёзы текли, как расплавленный металл… Но в жизни, по-настоящему, он плакал всего однажды. Это было лет тридцать тому назад, когда умерла его первая жена. И вот теперь, на седьмом десятке, старый артист плачет во второй раз, потому что слёз не удержать…
За окнами едва пробивается утро. Робкий свет скупо освещает палату. Больные, устав стонать и бредить, погрузились в короткий сон. Слышно отрывистое дыхание, храп. Кто-то чмокает во сне губами. В открытых дверях появляется и снова исчезает белый халат дежурной сестры…
Победив второй инфаркт, Николай Максимович должен сегодня выписаться. В самые тяжёлые дни и часы он плохо соображал, что происходит вокруг, почти не реагировал ни на что. Это была защитная реакция организма. Но вот теперь он уже подумывает о том, сумеет ли вернуться на сцену. Главное – чтобы окрепли ноги. Остальное придёт само собой. О пенсии он и слышать не хочет. «Видели, – не в первый раз, – знаем, что это за штука – инфаркт», – сказал он Магире-ханум, предложившей ему оформить документы для получения пенсии. После первого инфаркта он уже сыграл немало ролей, многих удивлял своими быстрыми движениями, лёгкой походкой. Однажды Магира-ханум при случайной встрече основательно взгрела его: «Видела я, видела, что выделываете вы на сцене! Это же преступно – так рисковать собой!» Правильно, конечно, взгрела. Но раз артист на ногах, кто сочтёт его серьёзно больным? Свалится – и то ещё не каждый поверит, подумает, что нарочно представляется: «А если так, то почему же не играть и после второго инфаркта?» – рассуждал Николай Максимович. Другие, перенеся инфаркт, пусть что хотят, то и делают: уходят на пенсию, безвыездно живут на даче. На здоровье! Есть ведь неженки – не выходят из дома с температурой 37°, а вот артист – он и при 38° играет любимую роль.
Так почему же плачет Николай Максимович Любимов, когда ему нужно бы радоваться?
Говорят: слёзы на рассвете – святые слёзы. В эту пору человек не станет плакать из-за пустяков. В эту пору его заставляет плакать лишь нестерпимая боль. Именно такая нестерпимая боль, могильный холод терзали сегодня сердце артиста, когда опасность для него лично уже миновала. Он выписывается из больницы. Но именно сейчас он дал волю слезам. Возможно, его уже не было бы в живых, если бы в самую критическую минуту, когда жизнь его висела на волоске, не склонился бы над ним Абузар Гиреевич и не сказал: «Я здесь… держитесь». Нет, не только целебное лекарство да собственная жизнестойкость, но и безграничная вера в профессора вырвали артиста из когтей смерти. А сам профессор… Не хотелось верить, что его уже нет на свете, что он никогда больше не придёт к больным, не ободрит добрым словом.
Сердце терзалось болью и сожалением, а разум говорил своё: такие люди, как Абузар Гиреевич, не исчезают из жизни бесследно, они оставляют на земле долгую память о себе, и, хотя плоть их умирает, но дела, подвиги, духовная красота их переселяются в сердца других и продолжают жить. Правда, это видишь только глазами разума… Но… можно ведь сделать так, чтобы люди увидели это и глазами сердца. Здесь должно прийти на помощь искусство. Велика его сила! Она оживляет умерших, даёт им новую жизнь.
Именно в эту прекрасную минуту наступавшего рассвета в обновлённой душе Николая Максимовича зародилась мысль о создании – для вечной жизни в искусстве – образа настоящего врача-гражданина, отдавшего народу свой талант, опыт и всю свою жизнь. Он уже видел этот образ на сцене. Но кто даст материал? Может быть, такую книгу напишет когда-то лежавший здесь Хайдар Зиннуров. Может, кто-то другой… Как бы то ни было, такое произведение, несомненно, будет создано. В этом старый артист крепко уверен.
Давно уже рассвело, взошло солнце, палата залита светом. Проснулись и больные. Ушли домой ночные сёстры и санитарки. Пришли другие, открыли окна, умыли и накормили лежачих больных, потом вымыли полы. Вот показалась старшая сестра Диляфруз. Чуть склонив голову на плечо, постояла в дверях одной палаты, другой, третьей… И каждый раз, вскинув ресницы, улыбалась своими лучистыми глазами, говорила:
– Здравствуйте. Как спали?
Кажется, впервые Николай Максимович сегодня не пошутил с ней.
Часов в десять утра пришла Гульшагида, вслед за ней – Магира Хабировна. Выписывающихся пациентов они последний раз осматривали вместе.
– Что будем делать, Гульшагида Бадриевна, выпишем Николая Максимовича или ещё на недельку оставим? – спросила Магира-ханум, присаживаясь на кровать артиста.
– Выпишем только в том случае, если он даст слово, что без разрешения врача не помчится в театр, – ответила Гульшагида. Она была рада выздоровлению Николая Максимовича, но такое напоминание считала необходимым.
– Эх вы, хорошие мои, – растроганно сказал артист, взяв за руки обеих. – Вот вы улыбаетесь, у вас хорошо на душе – вы ещё раз вырвали из когтей смерти старого шутника. Вы исполнили свой долг! А когда я выполню? Я ведь в огромном, неоплатном долгу! Диляфруз спросила утром, почему у меня глаза покраснели. Плакал я сегодня, вот что… Тяжело у меня на душе… – Николай Максимович смахнул опять набежавшую слезу. – Нет ведь его, нет!.. Перед ним я особенно в долгу…
Воспоминание об Абузаре Гиреевиче сжало тоской сердце и Гульшагиды, и Магиры-ханум. Но нельзя было поддаваться этому чувству, нельзя раскисать на глазах у больных.
– Николай Максимович, – строго заговорила Магира-ханум тоном, не допускающим возражений, – вам решительно запрещено волноваться. Человек, вторично перенёсший тяжёлую болезнь, – никому ничего не должен. Забудьте об этом. Набирайтесь здоровья. В театр пока не разрешаем ходить. О выступлении на сцене не может быть и речи. Окрепните как следует, тогда поговорим.
Николай Максимович притих, заметно успокоился. А когда врачи, попрощавшись, ушли, он, заложив руки под голову, лежал задумчиво, молча.
Но вот появилась в дверях Диляфруз, известила:
– За вами приехали, Николай Максимович. Пойдёмте, переоденьтесь.
Гульшагида проводила его до машины. Потом поднялась наверх, к себе в кабинет, прислонилась к косяку окна и засмотрелась на улицу. Опять осень, опять осыпаются в саду жёлтые листья. Небо синее-синее, только кое-где бредут белые облака, ещё больше подчёркивая
