Мастерская - Менис Кумандареас
За рулем Беба чувствовала себя уверенно и могла позволить себе относиться к людям как бы «с позиции силы». Она вела машину рывками, поворачивала резко. Ее пассажир казался тряпичной куклой, которую бросает из стороны в сторону. Когда они выехали на Национальное шоссе, лейтенант поинтересовался, не в тот ли уж мотель они едут. Беба повернула голову – глаза ее метали молнии. «Разве командование не обеспечивает вас квартирой на подобный случай?» – хотела она спросить, но передумала и, отвернувшись, стала пристально смотреть на дорогу.
В Камена Вурла, куда они приехали, был мертвый сезон. Сняли номер с ванной комнатой и видом на море, под каким – то предлогом Беба вышла из номера и позвонила в клинику. Ей ответил сам врач. «Все хорошо, все в порядке, госпожа Тандис». Она повесила трубку, зашла в туалет поправить прическу и спустилась в ресторан, где ее уже ждал лейтенант. На столе горели свечи. Рядом в выжидающей позе застыл официант. Пока лейтенант заказывал, Беба осматривалась. Большинство посетителей были люди в возрасте – женщины с дряблыми руками, мужчины с жирными подбородками, сползающими на узел галстука; встретившись с их пристальными, изучающими взглядами, Беба опустила голову. Лейтенант не сводил с нее глаз. Так смотрят на женщин новобранцы, вышедшие в первое увольнение. Стрелка на его брюках касалась ее чулка: это было грубое прикосновение шерсти к шелку. Время текло медленно. Бебу утомляла церемонность официанта и раздражали ухаживания «этого негодяя»; ей нравилось называть его так про себя, нравилась его молодость, нравилось быть вместе с ним, ей это льстило, как льстит тетушке прогулка с молодым племянником. Она вдруг почувствовала, что у нее горят щеки, и приложила к ним руки тыльной стороной ладони.
В номере все произошло быстро и откровенно. Беба отдалась лейтенанту без колебаний и ложного стыда. Когда Мимис уснул, она еще долго лежала, широко раскрыв глаза. С тех пор как Власис заболел, он стал казаться ей ребенком, замотанным в простыни малышом, которого прячут от глаз общества. Того общества, которое она прежде презирала, которое называло ее анархисткой и коммунисткой. Теперь – то уж ему придется с ней считаться! Она чувствовала страшную усталость, заглушавшую все прочие чувства. Ей хотелось, чтобы ночь не кончалась. Она ненавидела дневной свет и боялась его. Хотелось, чтобы вокруг была темнота. И еще это тепло, влажное тепло, от которого трудно дышать… Беба с ужасом увидела, как первые солнечные лучи пробиваются сквозь шторы. Рядом с ней лежало, будто выжатое, неподвижное чужое тело. Она встала, оделась и на цыпочках вышла из номера.
Большие грузовики и фургоны с какими – то бочками шумели и громыхали, разрывая утреннюю тишину. Рядом, у бензоколонки, сидел на корточках помощник заправщика и курил сигарету. Его воспаленные, гноящиеся глаза ласково смотрели на Бебу. Появились первые прохожие – кто с сумкой, кто с пустыми руками, готовые окунуться в новый день. Мысли у Бебы постепенно приходили в порядок; ночные страхи исчезли. Она снова была собой, Бебой Тандис, готовой вернуться в мастерскую и увидать у входа Рахутиса с Малакатесом, поспешно гасящих сигареты. Ей уже виделись поставки, сделки, заказы, все эти повседневные заботы о хлебе насущном, о том, как бы продержаться еще один день. Беба подняла голову и отыскала окна номера, снятого лейтенантом. Жалюзи были опущены. Она представила себе лежащего там огромного, неподвижного дракона, который временно был не в состоянии бесчестить девушек, отбирать урожай, обкладывать налогами. Беба прогрела мотор, сняла машину с ручного тормоза и нажала на педаль газа. Спустя некоторое время маленькая «Шкода», будто запыхавшись, остановилась возле двухэтажного дома, в котором помещалась мастерская.
Дни шли за днями, долгие и пустые. Все трое старалась изо всех сил, но с отчаянием видели, что прибыль еле – еле покрывает убытки. Беба забросила медицинские книги, стала реже наведываться в клинику, проводя все свое время за бумагами и счетами. Она помогала Спиросу и Васосу нанизывать на проволоку стеклянные бусинки, украшать светильники и собирать люстры.
В последнее время друзья – холостяки стали похожи на медленно идущие корабли; передвигались они с трудом, подолгу стояли перед входом в мастерскую, рассеянно глядя по сторонам. Один высокий и хромой, похожий на аиста, другой – низенький астматик с совиными глазами. Они еще перешептывались, как прежде, но теперь в голосе у них звучала усталость и обида на то, что Беба редко спрашивает, как им живется, а у них так мало возможности выговориться. Даже налоговый инспектор, однажды нагрянувший с ревизией, застал их за игрой в карты. Из оцепенения их выводили только телефонные звонки. Тогда они нервно вскакивали со своих мест, роняя все, что держали в руках, – будто сквозь них пропустили электрический ток.
А звонили теперь чаще, чем прежде. Когда Беба была чем – то занята, трубку снимали Спирос или Васос. Однажды Спирос услышал мужской голос, спрашивавший госпожу Тандис. Голос был ему не знаком. В другой раз, когда к телефону подошел Васос, Беба подбежала, вырвала у него из рук трубку и заговорила лишь тогда, когда Васос отошел подальше. Потом, сидя на скамейке у двери, Васос и Спирос сопоставили эти звонки и голоса и пришли к выводу, что звонил один и тот же человек. Всегда один и тот же. С того времени они удвоили бдительность. Иногда Беба разговаривала по телефону очень долго, порой даже улыбалась. Иногда рассерженно бросала трубку. В такие минуты, когда телефон звонил и звонил, а Беба не притрагивалась к трубке, друзей охватывал страх. Они сидели, опустив
