Красное вино - Франтишек Гечко
Девушка помогла застегнуть ему лямку мешка на спине, открыла дверь и, выйдя с ним вместе на кухню, шепнула:
— Вот это возьми от меня на праздник! — и подала ему узелок, увязанный в желто-красный турецкий платочек. — Хотела проводить тебя до станции. Но лучше побуду тут…
Марек нагнулся к ней. Люция отстранилась:
— Оставь на губах ее поцелуй… Марек, ты лучше, чем я думала!
Вернувшись из отпуска, Марек Габджа недолго пробыл во 2-м отдельном эскадроне в Дунайском Городе — месяца полтора, не больше. Привел в порядок эскадронное делопроизводство, ответил на все запросы и входящие бумажку «сверху». Он настолько сдружился с капитаном, что владыка эскадрона уполномочил его «оформлять и подписывать все документы, за исключением смертных приговоров». Тут следует сказать, что ни на один запрос и ни на одну анкету из полковой канцелярии — их было много, и часто совсем ненужных, — Марек не ответил так, как приказывал ему капитан, хотя это весьма упростило бы все дело (а капитан приказывал примерно так: «Напишите в полковую канцелярию, пусть подотрутся этим запросом!» Или: «В ответ на это письмо, ефрейтор, придумайте какую-нибудь возвышенную благоглупость, чтоб подполковнику было что читать»).
А так как Марек в роли писаря 2-го эскадрона сочинял ответы, писал отчеты, регистрировал входящие, чертил диаграммы и рисовал приложения, и делал все это не только аккуратно и толково, как оно и надлежит, но еще и без ошибок, обнаруживая при этом «склонность к ненавязчивой услужливости», — в один прекрасный день, в середине мая, он очутился в канцелярии кавалерийского полка в Новых Градах.
С неделю Марек приглядывался к новой обстановке. Вскоре он понял, что подполковник веселый человек, хотя и шибко ругается, а капитан угрюм, хотя и хохочет во все горло. Обоим — командиру полка и его заместителю — Марек понравился тем, что они обнаружили в нем неплохую машинистку; и немедленно запретили Мареку исполнять другие работы, так как оба желали диктовать ему, и он должен был откладывать все другие дела, пока не справится с порученной перепиской. Даже полковые фельдфебели не позволяли Мареку заниматься «всякой чепухой», почтив его «изготовлением отчетов, списков и таблиц», предназначенных для отправки в бригаду или дивизию. Впрочем, об этом молчок! Все эти бумаги имели гриф «Секр.», «Сов. секр.» или «Моб.». Оба фельдфебеля с самого начала восхищались Мареком, потом принялись хвалить его. Не удивительно, что едва он пригрелся в полковой канцелярии, как фельдфебели предложили капитану, а капитан — подполковнику: что, мол, если сделать Габджу, к примеру, сержантом? И командир полка воскликнул: «Конечно!»
Полковая канцелярия в Новых Градах занимает не совсем обычное помещение. Это не казарма, дом не имеет ничего общего с военной архитектурой. Полковая канцелярия разместилась на площади, в барском особняке, конфискованном у какого-то подлеца графа[82]. Особняк полон солнца и клопов. Стоя или сидя, здесь хорошо себя чувствуют все: и подполковник в своем кабинете, и капитан за своим столом, и фельдфебели в своей канцелярии, и писари в «рабочем зале». Стоять и сидеть можно, а вот лежать — уже нет. Спать в этом доме нельзя. А писари спали, строго говоря, в самом «рабочем зале»: за шкафами и зеленой парусиной. Пространство перед шкафами и зеленой парусиной называлось «рабочее место», пространство позади них — «спальня». И чем ближе к лету, тем большей дерзостью становилось намерение спать в этой «спальне». Еженощно писари охотились за коварными насекомыми, поливали койки керосином и уксусной эссенцией, пламенем свечек прижигали трещины в досках — все напрасно. Знойными ночами, когда клопы кусают яростнее всего, писари даже оставляли лампу, которая сияла в силу добрых семидесяти свечей; но и лампа не помогала: насекомые наползали с неосвещенной стороны! В продолжение нескольких ночей писари верили басне, будто достаточно лечь на сухую середину простыни, смоченной по краям водой. Что ж, клопы действительно не лезли на писарей через влажные места — они падали на свои жертвы прямо с потолка!
По всему этому трое писарей — Дите, Иожович и Габджа — завидовали полковому ординарцу по фамилии Харбула. Насколько своеобразной была эта фамилия, настолько же крепким сном отличался ее владелец. И храпел он чудовищно — в честь и во славу своей храпящей фамилии, причем даже клопы его не брали! А в общем, был Харбула парень славный, и хлопот у него было полон рот: сор из-под столов и шкафов повымести, пыль стереть там, где ее набралось уже с палец толщиной, почту принести и отнести, приволочь себе и писарям еду, причем успеть доставить ее в таком состоянии, чтоб сало в супе не прилипало к небу, а затем целый день героически сидеть или лежать на тюфяке за зеленой парусиной, чтобы всякий раз при окрике «Ординарец!» вскочить и выставить из-за шкафов свое улыбающееся лицо.
Дите, Иожович, Габджа и Харбула — вот подлинное, настоящее, действительное командование новоградского кавалерийского полка. Подполковник? Всего лишь большой нуль! Является через день на часок-другой, иной раз пропадет на целую неделю, зато потом старается вечерами и ночами наверстать упущенное: сидит и сидит в своем кабинете, никак не уйдет! Капитан, его заместитель, цепляется за подполковника, как вошь. Дольше чем на десять минут не задерживается после ухода начальника — только распределит работу, взваленную на него подполковником, и ищи ветра в поле! Процесс таков: подполковник дает задание своему заместителю, заместитель приказывает фельдфебелям исполнить это задание; фельдфебели «спускают» приказ писарям. Это значит, что Габджа будет до ночи печатать на машинке, Иожович — диктовать ему. При таком положении дел фельдфебели способны высидеть в полковой канцелярии в лучшем случае до полуденного звона. А после полудня они возвращаются лишь в тех случаях, когда возникает предчувствие, что в канцелярию явится заместитель командира полка. Если же, не дай бог, таковое явление произойдет без каких-либо предварительных предчувствий, то Харбула бежит разыскивать фельдфебелей и находит их: старший копается в своем огородике, младший сидит за пивом в трактире «У Сорока Мучеников».
После обеда Харбула укладывается на часок, а продрав глаза, читает капитанскую газету. Тем временем Дите записывает в разносные книги, украшает конверты соответствующими номерами и печатями. Закончив работу, он ложится локтями на подоконник и начинает строить глазки новоградским девицам. Тертый калач этот Дите, настоящее «пражское дитё»!
Несколько тяжелее участь Иожовича. Он — делопроизводитель и должен каждую чепуховину
