Красное вино - Франтишек Гечко
Марек решил, что все пропало. И не знал — стыдиться ему или негодовать. Только сердце в груди больно сжалось — той самой болью, от которой глупеют юноши.
— Прощай, Люция, доброй ночи!
Это остановило ее. Протянула Мареку руку. Не для пожатия — просто так, подержала свою руку в его руке. Люция тоже полна решимости — покончить. Она достаточно тверда для этого. К счастью, в юноше, хоть и поглупевшем от боли, осталось еще что-то такое, что в последнюю минуту воспротивилось бессмысленной разлуке. Марек схватил, сжал, как клещами, убегающую девушку — и только теперь, когда она была в его объятиях, понял, что ранен смертельно. Но тут он почувствовал, что щеки Люции мокры от слез, — и счастье вновь повернулось к нему ясным своим лицом.
Над Волчиндолом началась ночь. Теплая, пахнущая полевым шалфеем. Никогда еще не было такой ночи. Звезды озаряют ее. Сверкают на небе, как камушки в колечках. Их столько, что кажется — то небо горит, искры сыплются в волчиндольскую яму. Влюбленные спускаются по каштановой аллее, потом по дорожке меж шиповников. У амбара остановились прощаться.
— Вот за этой стенкой я четыре года назад знаешь как ревела… — сказала Люцийка.
— Из-за чего?
— Из-за того, что татенька принесли газету, а в ней было написано, что ты лежишь при смерти, — это когда крушение поездов было…
Где-то со стороны Чертовой Пасти глазами дракона блеснули фары машины.
— Татенька едут, — сказала Агония и жарко поцеловала милого. — Они через Волчиндол едут; придется тебе идти Долгой Пустошью. А то встретят тебя в сирени — и до утра не заснут…
Влюбленные расстались.
Но в течение всего лета люди усердно соединяют их языками. За неделю раз пять прилетит с Оленьих Склонов на Волчьи Куты песенка батрачек, которые вместе с Люцийкой подвязывают или прореживают виноградники Большого Сильвестра. Стоит Мареку показаться на вершине Волчьих Кутов — там, где буйно разросся виноград, а междурядья покрылись сорной травой, — и девушки не оставят его в покое.
Сизый сокол век летает с соколицей вместе,
ах, кого же Марек Габджа выберет в невесты?
Он Люцийку Болебрушку выберет, пожалуй,
все село ему об этом уши прожужжало!
А батрачки, что подвязывают и прореживают виноградники Франчиша Сливницкого, расположенные по соседству с Габджовым, отвечают столь же основательно, едва завидят на Оленьих Склонах красно-желтый турецкий платок Люцийки. Им никто не запрещает этого делать: Франчиш Сливницкий относится к умеренным «клеверникам» и недолюбливает таких завзятых «святош», как Большой Сильвестр.
Косы остры, косы остры, берегись косы, трава!
Ох, и рада б выйти замуж, ох, и рада б выйти замуж
Люция Сильвестрова, Люция Сильвестрова.
Но за Мареком, Люцийка, знай, тебе уж не бывать:
взяли Марека в солдаты, взяли Марека в солдаты, —
будешь горе горевать, будешь горе горевать.
Состязание песенниц-батрачек продолжается и во время заламывания верхушек лозы, когда сладостью наливаются гроздья, оно достигает своего апогея во время сбора, — а в этом году по милости теплого сентября виноград собирали во второй половине месяца. Урожай щедр, и, соответственно, много было веселья. Развеселившиеся сборщики уже не довольствуются тем, что соединили в песнях своих Люцию с Мареком, теперь они нахально сватают Магдаленку — Иожку Болебруху, Терезку Локшову из Старой Рощи — Матею Ребру, Аничку Апоштолову с Воловьих Хребтов — Филипу Кукии с Конских Седел, — но с особенным смаком упоминают имена Якуба Криста, вернувшегося из Франции, и Веронки Эйгледьефковой с Бараньего Лба. Эту парочку сводят особенно близко, как оба того и заслуживают:
До призыва три недели впереди —
не дала дружку подруженька воды,
а дала — эгей-на —
чарку белого вина,
чтобы он у ней остался до утра.
Кубо Кристов выпил белого вина
и остался у Веронки до утра;
ждет его — эгей-на —
конь горячий и поход,
а Веронку — колыбелька с сыном ждет!
А в пору, когда вовсю давили вино, вниз по дороге, окаймленной сиренью, проехала телега, украшенная гирляндами. Вороные жеребцы так и играли от резвости, встряхивали гривами, переплетенными разноцветными лентами. За телегой следовали музыканты — цыгане из Верхних Шенков, играя без передышки. Телега остановилась у часовни святого Урбана, музыканты поднялись на ступеньки. Очень скоро к этому месту сбежался весь Волчиндол: прощаться с новобранцами. Первым речь произнес староста Венделин Бабинский. Каждому призывнику он вручил по полсотни крон и по бутылке вина. Затем сообщил, что никогда еще — если не считать военных лет — из Волчиндола не призывалось разом пять человек.
— Республика может гордиться, — закончил свою речь староста, — что такая дыра, как Волчиндол, посылает ей сразу пятерых воинов!
Потом от имени новобранцев попрощался с односельчанами Марек Габджа. И вот начался прощальный танец. Пять пар кружатся на площадке перед святым Урбаном. Лихо отплясывает Якуб Крист, — он уже слегка под хмельком. Волчиндольцы и волчиндоланки, старые и молодые, подбадривают танцоров криками, хлопками. Только Большой Сильвестр угрюмо молчит да Урбан Габджа переминается с ноги на ногу. Оба не знают, что и подумать о своих детях: те будто сговорились положить конец вражде, разделяющей Оленьи Склоны и Волчьи Куты; как нарочно, обнялись попарно, исправляют ошибки стариков! Одно утешает старинных врагов: их сыновьям-новобранцам придется хоть в польке, после вальса, сменить партнерш. Но эти упрямцы не расстались со своими дамами даже для чардаша! Иожко Болебрух отплясывает с Магдаленкой Габджовой, Марек Габджа — с Люцией Болебруховой.
— Поцелуйтесь! Поцелуйтесь! — кричит Волчиндол, когда танец кончился.
Послушнее всех оказался Якуб Крист — он тотчас и исполняет приказ, не обращая внимания на веселые визги женщин и детей. Веронка Эйгледьефкова возвращает ему поцелуй; это вызывает взрыв хохота и снова веселые крики. После такой разведки боем и Филип Кукия отважился поцеловать Аничку Апоштолову, а Матей Ребро — Терезку Локшову. Иожко Болебрух счел за благо поцеловать Магдаленке Габджовой только руку. Что за барские замашки! Волчиндол недовольно ропщет. Старинные враги отчасти успокаиваются, хотя и с трепетом ждут, что выкинет вторая пара их детей. Но Марек Габджа и Люция Болебрухова только посмотрели в глаза друг другу и пожали руки. Отцы довольны. Можно воевать дальше. Дети им в этом не помеха.
Последние рукопожатия. Сундучки уложены в телегу, призывники расселись по бортам. Вся деревня сгрудилась вокруг телеги. И работник Большого Сильвестра хлестнул по коням. Телега с новобранцами завернула за Бараний Лоб.
«ГДЕ ТЫ, МОЯ МАМА?..»
За неполных две недели, что
