Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин
– Он часто у меня перед глазами… – вспоминает бывший ополченец Борисенко. – Как напоминание, что я не хочу быть таким. Жалеют слабых. Я не хочу, чтобы меня жалели. Поэтому живу так, чтобы мои друзья могли мною гордиться, а враги сто раз подумали, стоит ли иметь со мной дело. Потому что я всегда иду до конца.
Этому на личном примере он учит и своего сына Егора, юного кадета, с детства воспитывая парнишку в патриотическом ключе. Да и как можно не быть патриотом на Донбассе, где подвиги, испытания и настоящие герои – это не книжные истории, а осязаемая реальность. Когда это не портреты на стене или бронзовые памятники, а люди, которые живут рядом. Денис Борисенко теперь один из таких живых героев ЛНР. Он не только участвует в одиночных веломарафонах, но еще и освоил искусство фотографии, устроился в фонд, чтобы помогать ветеранам и людям, пострадавшим от войны. Помогать жить по-настоящему.
– Почему русские не сдаются? – спрашиваю Дениса.
– Потому что мы не вправе опустить то знамя, которое несли наши предки, проливая кровь за нашу землю. У нас нет права на эту ошибку. Потому русские и не сдаются.
У мужчин, ставших инвалидами в результате войны, конечно, разные судьбы. На одного такого Дениса, может быть, пятеро сломленных, спившихся или утонувших в своей боли. Но когда я вижу, что один без ноги преодолевает 1100 километров на велосипеде, другие продолжают службу в военкоматах или же своем подразделении, как командир с позывным Ангел, лишившийся ноги, но не перестающий излучать уверенность и оптимизм, заряжая окружающих, вот тогда я понимаю, что выбор у человека все-таки есть, кем ему быть по жизни. Да, будет адски сложно, но кто-то сдастся, а кто-то пойдет вперед.
– Я помню все до мелочей, – признался мне Ангел, когда наш разговор стал совсем доверительным. – С самого момента ранения, ведь я даже сознания не терял. Помню, как взорвалось и как я падал от того, что мне раздробило ногу. Видел, как разлетелись внутренности моего товарища и как какое-то время дергалась его голова. Как меня эвакуировали в шахту помню, где обкололи обезболом так, что чуть не случился передоз. Как потом попал в больницу и просил доктора сохранить колено, но наутро обнаружил, что ногу отрезали по самое бедро. Дословно помню, как просил медсестру сменить повязку, чувствуя запах своей гниющей раны. Я все это помню, это не забывается почему-то… Помню, как однажды открыл глаза, и первое, что увидел, это жену и сына. Я ведь до этого почему-то начал себя уверять, что после такого ранения моя семья может развалиться. И был так удивлен, что они остались со мной. Помню страх в глазах ребенка, когда он впервые увидел меня таким. Эту растерянность, жалость и что-то еще непонятное. Он привык, что отец всегда впереди, а тут я вдруг лежу такой беспомощный. Помню, как я все это прочел в его глазах. Он расплакался, обнял меня… Мне и сейчас это больно говорить…
Я не тороплю. В такие моменты мне самому становится неловко и стыдно, что я заставляю человека возвращаться в те трудные моменты и снова переживать эту боль. Но мне как журналисту или писателю важно понимать, как оно на самом деле, важно не остаться на том уровне восприятия проблемы, с которого я начал эту главу. Мне нельзя заблуждаться в таких вопросах и ретранслировать неправду на широкую аудиторию.
– Честно, первые полгода я жить не хотел, – продолжил командир. – За месяц до моего ранения у меня умер отец, а через два дня после ампутации еще и родной брат. Жена не сразу рассказала об этом, видела мое и без того подавленное психологическое состояние. Призналась только тогда, когда меня перевезли в Луганск. А спустя месяц умирает и мама… Это был полный моральный срыв. Как есть тебе говорю… Потом, когда я попробовал сделать свои первые 10 шагов на протезе, то почувствовал, что просто не способен управлять своим телом. Думал, просто лечь на асфальте и уснуть к чертовой матери, чтобы больше не проснуться… Но именно благодаря тому, что на меня смотрел сын, я и продолжал работать над собой, хотел показать ему, что я чего-то еще стою. Семья стала моей мотивацией. Родные поддержали, ну, как я могу их подвести! Не имею права быть хуже в глазах своей семьи, чем я был раньше. И не хочу, чтобы со мной обращались, как с инвалидом. Бывает, идешь по улице, а ходить долго до сих пор сложно, нога устает, протез спадает, можно в какой-то момент не устоять и упасть. Или, когда идешь, ты ведь не чувствуешь землю-то: споткнулся и распластался. А на тебя люди смотрят брезгливо, как на алкоголика: «Напился, как свинья!» Проклинаешь все на свете, мол, лучше бы тогда остался в тех окопах. Но опять вспоминаю семью и поднимаюсь. Доковыляешь так до укромного места, руки в штаны, протез поправишь и дальше двигаешься. Иногда и выть хочется от такой своей беспомощности. Но все равно борешься с собой, побеждаешь себя, доказываешь другим, работаешь и не даешь себе послаблений. И всем ребятам на войне говорю: «Если вам кажется, что у вас проблемы, то посмотрите на меня. Я на протезе, у меня в спине здоровенный осколок, и ничего, иду и делаю свою работу». Вообще, я не жалуюсь, Дим. Не из таких. Просто ты спросил, какова она жизнь после такого ранения, я ответил тебе откровенно.
– Да, не… Я… на самом деле я в оцепенении от всего этого… Не понимал раньше, насколько это чудовищно тяжело. Не знал, через что проходят люди в подобной ситуации…
– У каждого по-разному. Мне семья дает стимул для дальнейшей жизни. Надолго ли хватит моих сил и нервов, одному только Богу известно. Но духом падать не собираюсь. Война еще не закончилась. Я воюю уже 11 лет и хочу увидеть, чем это все закончится. И никогда в жизни руки вниз не опущу. Буду сражаться.
После этого разговора с Ангелом я иначе стал смотреть на проблему тяжелораненых фронтовиков. И если вижу настоящего ветерана, с медалями на груди и чувством собственного достоинства, но без ноги, в коляске, на костылях или на протезе, то понимаю, что уважать его можно не только за то, как он сражался на войне, но и за то, что даже после нее он продолжает бороться. Каждый день, годами, десятилетиями. И эта борьба человека
