По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
В хате было людно и весело. Хозяин встретил в дверях.
— Заходите, заходите! А мы как раз последние новости обсуждаем.
Я уже понял, что речь идет о сталинградском разгроме фашистов, но, чтобы поддержать разговор, спросил:
— Какие новости?
— Вот документ. Сами расписались, что их поколотили.
Это был приказ о трехдневном трауре, объявленном в Германии.
— Знаем мы этот документ. Ну, а вы что о нем думаете?
— Что? Празднуем траур. Почаще бы такие праздники.
В хате засмеялись.
— Расскажи-ка, Трохим, как ты Копыленка видел.
И Трохим, очевидно уже не в первый раз, но с явным удовольствием рассказал:
— Копыленко… вы не знаете, это — соседский дядько, в Сарнах в полиции служит… Вот я его третьего дня и встречаю на улице — я в Сарны ездил — и вижу, что у него на рукаве черная повязка. «Добрый день», — говорю. — «Добрый день». — «Что это у вас, — говорю, — новую форму ввели или повышение по службе получили?» — «Какая тебе, чудак, форма! Это — траур. Целую армию немецкую большевики под Сталинградом разбили. Разве не слыхал?» — «Ведь вы же сами на прошлой неделе объясняли, что немцы всю Червоную Армию в плен позабирали». Он сердится. «Брось, — говорит, — тут не до шуток!» — «Какие шутки!.. А только, — говорю, — по такому положению вам бы надо повязку не на рукав, а на шею. Да и на столб». Его зло разбирает, но он хитрый. «Тебя бы, — говорит, — за эти слова в комендатуру следовало, но уж я по-соседски пожалею: ведь я тебя знаю». Ага, думаю, прижали вас — ласковыми прикидываетесь. А у меня от вашей жалости до сих пор рубцы на спине. «Нет уж, вы лучше себя пожалейте — теперь ваша очередь подходит». — «Ладно, ладно, — говорит, — ты потише; ведь не все такие добрые, как я. Забудем, что было». Он бы и рад забыть, но только мы ему не забудем.
От другого крестьянина мы услышали только что сочиненную сказку о том, как Гитлер, узнав о Сталинградском разгроме, собирался вешаться и уж зацепил было галстук за крюк, но его спас Геббельс: «Подождите, мой фюрер, сначала посоветуемся со знаменитыми полководцами». Пошли они на могилу Фридриха Великого. «Ваше величество, — говорят, — что нам делать, чтобы победить Россию?» — «Дураки, — отвечает загробный голос, — я сам не мог справиться с русскими, а вам и думать нечего». Пошли на могилу Бисмарка. «Великий политик, научи!» Бисмарк отвечает: «Я давно предупреждал, что с Россией нельзя воевать». — «Что же делать?» — «Делай, что задумал». И говорить больше не стал. Гитлер стоит, разинув рот, и понять не может, что значит «задумал»: ведь он и воевать с Россией «задумал», и вешаться с горя — тоже «задумал». «Идем к Наполеону». Пошли. «Великий полководец, научи, что делать». И тихий голос из могилы ответил: «Ложись рядом со мной, пока не поздно».
К утру 7 февраля возвратились мы на старые свои места. Лагерь, в котором располагался отряд Анищенко и центральная наша база, немцы разрушили огнем минометов, но войти в него или не решились, опасаясь мин, или не успели, так как наступил вечер, а в тылу у них начали стрельбу партизанские засады. Крыши землянок обрушились, горелые развалины замело снегом. Все это надо было восстанавливать; но лагерь не был пуст. Кошка, которая прижилась в нашей землянке, вернулась после боя на свое место и встретила нас теперь как хозяйка. А на сучке одной из сосен сидел петух. Должно быть, стрельба загнала его на этот насест. Партизаны заметили его, обрадовались.
— Петя! Петя!
А он недоверчиво разглядывал их то одним, то другим глазом, ерошил перья и, наконец, должно быть, для храбрости, замахал крыльями.
— Сейчас запоет! — засмеялись бойцы.
По он не запел, а неуклюже спланировал на снег.
Анищенко сразу же начал распоряжаться в лагере, назначил людей на боевые задания, а остальных поставил на восстановление землянок, бани, навесов для лошадей.
Центральную базу мы решили временно перенести в лагерь Картухина, до которого каратели не сумели добраться. Там не только сохранились все землянки, навесы и шалаши, но даже четыре овцы, оставленные партизанами, продолжали пастись вокруг небольшого стога сена, заготовленного картухинскими фуражирами.
Целы остались и базы Макса, Крука и цивильные лагеря, расположенные около них.
* * *
Работа пошла по-прежнему и даже лучше прежнего. Каждый день боевые группы сообщали нам об удачных диверсиях. Каждый день радио приносило радостные сводки Совинформбюро: Советская Армия гнала врагов на запад, освобождая новые районы. Все в порядке. О чем беспокоиться? Но беспокоиться еще было о чем. Подтверждением этого и грозным предупреждением всем нам прозвучало неожиданное известие о гибели группы Острого, сразу всей группы.
Еще из Сварицевичей мы отправили эту группу в район Луцка. Острый выполнил задание, но в Луцке какой-то полицай опознал его как партизана. Острому удалось выбраться из города, а по следам его уже шли каратели — и он не знал этого. На хуторе недалеко от села Воз, Колковского района, каратели догнали группу. Партизаны отдыхали в хате, а у дверей стоял часовой. Увидев двоих в гражданском, приближавшихся к дому, он окликнул их:
— Кто идет?
Вместо ответа — выстрелы. И сразу же — откуда-то из-за сараев, из-за кустов — появились вооруженные люди.
Партизаны схватились за автоматы, но врагов было много. Острый хотел вывести группу через двор, но оказалось, что и двор окружен.
— Сдавайтесь! Все равно не уйдете, — кричали снаружи.
Партизаны не сдаются, но уйти действительно было невозможно, и если от пуль защищали стены, то от гранат, бросаемых в окна, защиты не было. И все же наши товарищи упорно отстреливались, не обращая внимания на раны. Каратели подожгли хату, рассчитывая выкурить партизан. И никто из группы не покинул горящей хаты: лучше мучительная смерть в огне, чем плен и издевательства захватчиков.
Узнав о гибели Острого, я невольно вспомнил, что в первую зиму войны меня с троими товарищами так же вот окружили в деревенской хате. Неосторожность и неуместная доверчивость чуть было не погубили нас. Тогда-то и установили мы правило — не ночевать в населенных пунктах. Это у нас вошло в привычку, и, изменив ей, позабыв об осторожности, Острый попал в такую же ловушку, как и мы в Симоновичах.
А еще через полмесяца — в конце февраля — новое жестокое известие: погиб Терпливый. И тоже — в хате.
Мы в это время начали собирать неразорвавшиеся снаряды. Довольно много их было найдено в Сафьяновском лесу.
