Мария, королева Франции - Виктория Холт
О нет, дружба короля позволяла ему вбивать в голову нелепые мысли. Ему очень повезло, и теперь от него самого зависело, останется ли он счастливчиком.
Поэтому в недели, последовавшие за тем мгновением озарения, Чарльз Брэндон часто размышлял о прошлом и видел, как удача привела его к нынешнему положению и что он не должен рисковать своим счастьем.
И все же, что дурного в том, чтобы искать общества этой очаровательной девушки? Прикосновение руки, красноречивый взгляд могли значить так много, и даже циничный авантюрист не мог не быть тронут любовью юной девы.
Со своей порывистой натурой Мария по уши влюблялась в Чарльза Брэндона, а он, по-своему (хотя и не так безыскусно, как она, ибо не без расчета и оговорок), следовал за ней.
Чарльз помнил день, когда впервые явился ко двору. Он был совсем юн, но не настолько, чтобы не понимать, какая великая честь ему оказана. Мать часто рассказывала ему историю Босвортского поля.
— Твой отец, — говорила она, — был знаменосцем Генриха Ричмондского и его верным последователем, разделявшим с ним изгнание в Бретани.
Юный Чарльз всегда считал эту историю чудесной и готов был слушать ее без конца. В рассказе матери он ясно видел, как Генрих Тюдор садится на корабль в Арфлёре и прибывает в Милфорд-Хейвен всего с двумя тысячами человек.
— Но мой отец был одним из них, — всегда вставлял Чарльз в этом месте.
— Но когда он высадился, валлийцы сплотились под его знаменем, ибо он и сам был валлийцем.
— Но знаменосцем-то был мой отец! — восклицал юный Чарльз. — Расскажи, как он поскакал в бой, высоко держа знамя.
И она рассказывала, как Ричард III вызвал его на поединок и как храбрый знаменосец пал от руки того короля.
— Так что мы всегда будем за Тюдоров, — объявил Чарльз. — Потому что это узурпатор Ричард убил моего отца.
И когда Генрих, граф Ричмонд, стал Генрихом VII Английским, он не забыл семью храброго знаменосца.
В жизни бывают особые моменты, которые врезаются в память навсегда. Для Чарльза первым таким моментом стал день, когда прибыл гонец от короля.
«У вас есть сын, — гласило королевское послание. — Если пожелаете отправить его ко двору, для него найдется место».
Какое же ликование воцарилось, когда пришла эта весть!
— Это великая возможность, — сказали ему, — и тебе решать, что из нее выйдет.
В своем доме он был важной персоной; он обладал исключительно приятной внешностью, крепким телосложением и уже был высок для своего возраста. Няньки и слуги говорили о нем: «Вот идет тот, кто знает, чего хочет от жизни и как этого добиться».
Его обучали искусству рыцарского поединка и фехтованию, и в этих видах спорта он преуспел; то же было и с борьбой, и с прыжками с шестом. Казалось, ему не было равных. Правда, латынь, греческий и словесность были ему не по вкусу; тут он был нерадивым учеником, жалея каждой минуты, проведенной не на свежем воздухе.
Он ясно помнил ночь перед отъездом ко двору, как он стоял на коленях с матерью и их духовником и молился о своем будущем. Они просили, чтобы он был отважен и смирен, чтобы всегда служил Богу и королю. Его мысли блуждали, ибо он представлял, что скажет король, когда он, Чарльз Брэндон, предстанет перед ним.
Он был немного уязвлен, когда, прибыв ко двору, неделями не видел короля, а потом лишь мельком; в то время казалось поразительным, что Чарльз Брэндон при дворе, а королю, похоже, до этого нет ни малейшего дела.
Но вскоре ему определили место при дворе юного герцога Йоркского, и там он быстро дал о себе знать. Он был рад, что его назначили ко двору младшего брата, хотя состоять при принце Уэльском было бы большей честью. Артур никогда не стал бы ему таким другом, как Генрих, ибо они с Генрихом были одного поля ягоды. Генрих был лет на шесть младше, но они недолго знали друг друга, когда оба почувствовали взаимное родство. Именно Чарльза Брэндона выбирали для фехтования с принцем, и когда они вместе упражнялись в стрельбе из лука и прыжках с шестом, Генриха злило, что Чарльз всегда его побеждает.
— Я больше и старше тебя, — указывал Чарльз, — так что естественно, что я тебя побеждаю.
Глаза Генриха сузились, и он возразил:
— Для простолюдина неестественно побеждать принца.
Чарльз был молод, но проницателен. После этого он время от времени позволял Генриху побеждать; не каждый раз, он не хотел, чтобы принц заподозрил, что его тщеславию потакают; и редкая победа радовала того больше, чем если бы он выигрывал всегда. Чарльз становился дипломатом. Он решил, что со временем принц должен побеждать все чаще и чаще, ибо тогда он всегда будет хотеть играть со своим другом Чарльзом Брэндоном.
Он был любимцем Фортуны, он это знал. Родившись на несколько лет раньше своего принца, он был настолько мудрее, настолько сильнее в первые дни их дружбы. Они росли бок о бок, пока принц не стал ему ростом — светловолосые гиганты, одного размера и не столь уж несхожие внешне, оба румяные, оба с тем намеком на грядущую тучность, два атлета, так идеально подходившие друг другу, что Чарльзу оставалось лишь следить, чтобы Генрих казался на долю искуснее в их играх; но лишь на долю, чтобы Чарльз мог оставаться достойнейшим из противников. Ему нужно было лишь немного поддаться, чтобы дать принцу это небольшое преимущество; все, что от него требовалось, — это угождать принцу, и его судьба была решена. Он и впрямь был благословен, ибо, когда принц Уэльский умер, Чарльз стал преданным другом нового носителя этого значимого титула: будущего короля.
Неудивительно, что жизнь казалась ему захватывающим приключением.
Он помнил свою помолвку с Анной Браун. Анна понравилась ему в тот самый миг, как он ее увидел, и из-за своей скороспелости он страстно желал жениться; но Анну пока считали слишком юной. Он думал о ней, стоящей рядом с ним во время их торжественного обручения; хрупкая девушка, с длинными волосами, ниспадающими на плечи, с кроткими глазами — наполовину полными нетерпения, наполовину испуганными, как он подумал. Она смотрела на красивого юношу рядом с собой, и ее чувства было легко прочесть. Она считала себя самой счастливой девушкой на свете, обрученной с Чарльзом Брэндоном.
Конечно, это не была блестящая
