Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова
Ясно. Неумеренность в амурных удовольствиях и непомерные аппетиты мадам де Сов довели его до полного изнеможения. Я укоризненно покачала головой.
– Вы совсем себя не щадите. Я все понимаю, но, кроме мадам де Сов, у вас есть Наварра и Франция, которые тоже вас очень любят и жаждут вашей любви!
– Боюсь, на них меня сейчас не хватит. Я совсем без сил.
– Нет уж, не останавливайтесь! Вы же только начали!
Он страдальчески поморщился.
– Но что мне делать, дорогая Маргарита? Вы и сами знаете, что такое страсть.
– А вы, когда опять начнете терять голову, подумайте о чем-нибудь охлаждающем. Ну что способно вас охладить?
– Надеюсь, вы не попросите перечислить всех поименно… А что далеко ходить – ваш герцог де Гиз, – проворчал муж. – Я с ним сегодня встретился в коридоре – думал, он меня прирежет. Кстати, недавно он грозился меня убить.
– А что, это хороший вариант…
– Вы сама доброта!
– …смотрите на мадам де Сов, а думайте про герцога де Гиза.
Генрих рассмеялся и хотел встать, но был еще слишком слаб. Ему ничего не оставалось, кроме как лечь в постель.
Мне пришлось вспомнить свои познания в медицине – когда я училась, уделяла этой науке много внимания, а теперь возблагодарила за это Бога. Я велела слугам приготовить для мужа лекарство по старинному итальянскому рецепту. Благодаря отвару из целебных трав, соединенному с вином, другим тонизирующим средствам и моим стараниям мужу уже на следующий день стало намного лучше. Я ни на шаг не отходила от него, пока он болел, и за это время услышала от него столько комплиментов, восторгов и похвал, сколько не слышала за всю свою жизнь.
Когда он поправился, то опять начал пропадать у мадам де Сов. Но после этого случая его отношение ко мне изменилось – он стал доверять мне, как прежде. Теперь мы снова общаемся как брат и сестра. И отношения с Франсуа у него тоже стали гораздо лучше – видимо, недоверие ко мне во многом было причиной недоверия к моему брату.
Неумеренность Генриха с женщинами вполне объяснима – он просто приспособился к обстоятельствам. Уж чего-чего, а этого умения ему не занимать. Постоянные унижения не разгневали его, а смирили. Чтобы забыть о своем бесправном положении, он решил посвятить свое время любовным похождениям и напускает на себя беззаботно-веселый вид, притворяясь, будто счастлив и всем доволен. Эта маска уже стала его вторым лицом.
Его старые друзья-протестанты не могут смотреть на это без досады. Агриппа д’Обинье, обладатель «горящего пера и горящих глаз», по меткому замечанию одного придворного, – в самом деле, его глаза вечно горят от возмущения, и сочиняет он преимущественно обличения и памфлеты, – уже не сдерживается и открыто упрекает моего мужа в слабоволии и трусости.
После разговоров с д’Обинье на мужа нападает хандра. Он отлично понимает, что д’Обинье прав, что враги добивались от него именно такого поведения. Им хотелось, чтобы король Наваррский забыл свою протестантскую веру, свое честолюбие и жил развратной и бесцельной жизнью, мечтая только о том, как в очередной раз попасть в объятия мадам де Сов, и постепенно превращясь в слабовольного тупицу, который не помнит о чести и достоинстве, которого можно унижать, который всегда готов подчиняться…
Генрих уныло вздыхает, листает своего «Очень храброго и непобедимого рыцаря Амадиса Гальского», потом откладывает книгу и смотрит в окно с тонкими переплетами таким же взглядом, каким узник смотрит за прутья тюремной решетки. Поворачивается ко мне и говорит:
– Дорогая Маргарита, мне порядком осточертел этот дворец. А вам?
– И мне.
– Я хочу сбежать отсюда!
– К сожалению, это невозможно, Генрих. Надо заслужить доверие его величества, и ваша судьба устроится его милостью, – отвечаю я, прикладываю палец к губам и добавляю сердитым шепотом: – Ну что вы, в самом деле! У стен есть уши! И у потолка, и у пола!
– А-а, плевать. – Он с досадой машет рукой. – Ваши матушка и братец прекрасно знают, что я о них думаю. А то, чего я не думаю, сочинят за меня добрые люди… Может, отбросить осторожность, не строить планов побега, не посвящать никого в это дело, а просто выбраться сегодня же ночью через это окно и довериться Фортуне? А, Маргарита? Добрый конь, удача – и я в Наварре!
Ну вот, опять. От покорности – сразу к бунту, напрочь забыв об осторожности.
– Вряд ли в Наварре. Скорее в Бастилии, приговоренный к пожизненному заключению. Впрочем, не удивлюсь, если все закончится гораздо раньше и быстрее, на Гревской площади.
– Спасибо, Маргарита! Вы умеете подбодрить, как никто!
– Мой очень храбрый и непобедимый Генрих, я всего лишь хочу, чтобы вы были живы и здоровы! Если выбирать, в какой тюрьме сидеть, уж лучше сидите здесь, чем в Бастилии или в Консьержери.
– Маргарита, и как вам не скучно быть такой благоразумной…
– Надоела скука, хотите повеселиться? Тогда в самом деле нечего ждать. Бегите немедленно! Вам, любителю подвигов и приключений, должна понравиться участь трагического героя, погибшего во цвете лет. Я, со своей стороны, обещаю сделать все, чтобы ваше имя навсегда осталось в истории, овеянное славой храбреца и мученика.
– На храбреца согласен, а вот мученик – это уже лишнее.
– Какой вы капризный! На вас не угодишь.
– Вы, как всегда, правы, Маргарита, – уныло соглашается он. – Но все-таки, что мне делать? Придумайте что-нибудь. У меня нет никаких идей. Мой источник иссяк.
– Прежде всего, я думаю, что вы не должны забывать о Франсуа. В союзе вы оба станете вдвое сильнее.
– Но я слышал, что…
– Умоляю вас, Генрих, не слушайте сплетен и не верьте никому, кто говорит о Франсуа плохое! Ведь про меня вам, должно быть, тоже говорили невесть что. Что я хочу вам зла, только и думаю, как от вас избавиться…
– Да, – вздыхает он уныло.
– А я недавно вытащила вас с того света, хотя легко могла сделать вид, что не заметила ваше состояние! И впредь сделаю все, чтобы помочь вам, в любой опасности! Не отличать друзей от врагов – самое ужасное, что только может случиться с человеком!
Подобные разговоры повторяются все чаще. Муж снова обдумывает план побега, но под влиянием моих советов ведет себя гораздо осмотрительнее, чем раньше, и не открывает никому своих намерений даже намеками. К мадам де Сов он по-прежнему привязан или даже прикован, но, кажется, больше не верит безоглядно каждому ее слову. Впрочем, думаю, что это ненадолго.
Ненависть
Ле Га был очень раздосадован отъездом Бюсси
