Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова
А может, это только отговорки, а на самом деле причина во мне? Может, ему просто наскучило быть со мной, я стала ему неинтересна? Он отказался от меня, больше не добивается меня… Нет, нет, так не должно быть, мы же любим друг друга!
Хотя зачем лгать себе? Я и сама внутренне отгородилась от него. Да, он не со мной – но ведь и я теперь не с ним. Я думаю о нем все реже. Наше расставание закономерно, я ждала его, боялась и, наверное, невольно поторопила. Конечно, он ощутил это – и бороться за меня не стал. Мне казалось, что он всегда будет в меня влюблен, – я ошибалась.
Мы с Гизом по-прежнему любезны друг с другом, но я больше не чувствую себя свободно в его присутствии. Когдя я вижу его, меня сковывает смущение, словно я в чем-то перед ним виновата. Разве это любовь? Нет, уже нет… Пожалуй, мое сердце сейчас свободно. Свободно, как замок, из которого уехал хозяин, но комнаты которого еще хранят его вещи, запах его духов, его привычки, его душу…
Не знаю, чего во мне сейчас больше – досады, обиды, ревности или страха, что я неспособна удержать мужчину… А может, все эти переживания бессмысленны. Осень, холодает, желтеют листья, проходят чувства, и с этим ничего не поделаешь – остается смириться и не жалеть об уходящем тепле. Ведь все равно рано или поздно наступит зима. Может, даже выпадет снег.
Как я боялась дня, когда пойму это! Но теперь этот день наступил, и ничего не изменить. Жизнь переворачивает страницу, в спектакле Фортуны начинается новый акт.
Король Польши
Как ни старался мой муж избежать унижений, связанных с переходом в католичество, ему это не удалось. Карл и королева-мать не удовольствовались его формальным отказом от протестантской веры и потребовали соответствующих действий – настояли, чтобы Генрих Наваррский отменил в Беарне прежние порядки, установленные его матерью Жанной д’Альбре, и объявил там католичество. В Ла-Рошель назначили нового наместника, но город наотрез отказался подчиняться католикам и взбунтовался. Мать решила подавить бунт силой. Карл всегда соглашался с ней и в этот раз ничего не имел против, поэтому без лишних споров отдал все необходимые приказы. Зимой королевская армия добралась до Ла-Рошели, чтобы усмирить протестантов, и моего мужа заставили воевать против своих бывших единоверцев.
Впрочем, протестанты, по-прежнему преданные ему, поняли, что это маскарад, и Наваррский не остался в долгу – прежде чем посылать своих солдат в атаку, предупреждал о ней неприятеля: его солдаты-католики так громко и воинственно кричали, что протестанты спокойно успевали подготовиться к встрече с ними.
Протестанты, известные своей непреклонностью и готовые ради веры на любые лишения и муки, даже не подумали уступить. Осада Ла-Рошели затянулась на полгода. Неудачные штурмы, неудачные переговоры, ожидание, потом все сначала…
Прервали осаду новости из Польши: поляки избрали своим королем моего брата, герцога Анжуйского. В отличие от французов, испанцев и итальянцев поляки – сторонники веротерпимости. Они были возмущены Варфоломеевской ночью, поэтому потребовали от своего нового короля, чтобы эта чудовищная ошибка была исправлена – то есть чтобы протестантов перестали преследовать. Разумеется, никто из католиков не собирался отказываться от своих планов, но и портить отношения с Восточной Европой тоже. Так что осаду с Ла-Рошели пришлось снять.
Впрочем, и во Франции после Варфоломеевской ночи стало гораздо больше людей, которые не считают религиозные разногласия поводом хвататься за шпаги и аркебузы и призывают к миру и благоразумию. Их презирают и крайние протестанты, и крайние католики, считая предателями. Протестанты цитируют Жанну д’Альбре, которая называла таких религиозными гермафродитами, – а католики зовут их политиками. Но позиция «политиков» сильна именно тем, что избегает крайностей.
Именно в качестве предводителя этих людей, стремящихся разрешить религиозные и заодно политические конфликты без жертв и крови, и решил выступить мой младший брат Франсуа. Его детство прошло вне двора, он не ездил с нами в большое путешествие по Франции, потому что был еще мал и часто болел. Но сейчас, когда герцог Анжуйский избран королем Польши, Франсуа намерен занять подобающее себе место, и я с удовольствием помогу ему в этом.
В лице моего мужа Франсуа нашел единомышленника. Теперь они с мальчишеским энтузиазмом строят несбыточные планы. Обоих не любят моя мать и Карл, обоим не хватает свободы и власти. Стоя в лагере под Ла-Рошелью, они задумали сбежать со двора и встать на сторону протестантов, а потом, заручившись поддержкой Англии, выступить против католиков. Незадолго до Варфоломеевской ночи Франсуа отправил в Лондон одного из своих фаворитов, сьера де Ла Моля, чтобы тот начал переговоры с королевой Елизаветой I – она отказалась выйти замуж за герцога Анжуйского, так не согласится ли она стать женой его брата Франсуа? Конечно, все это держалось в строжайшей тайне.
Мать узнала о планах Генриха и Франсуа по поводу побега. Генрих потом рассказывал мне, как она вызвала его к себе и негромко сказала, глядя на него так, будто держала у его горла кинжал:
– Вы добрый католик и верный слуга короля Франции Карла IX. Ведь так?
– Разумеется, ваше величество!
– Зачем же тогда вы замыслили измену, мой милый? Видимо, запамятовали, что случается с изменниками… А Париж это отлично помнит.
Она немного помолчала и добавила:
– Пока я буду считать это ребячеством. Но учтите, что ребячество простительно только в детском возрасте. Советую вам как можно скорее повзрослеть, а то смотрите, как бы вам не пришлось остаться ребенком навсегда.
Наслаждаться жизнью – это целая наука, а скорее, даже искусство. Больше всего оно похоже на искусство танца. Надо уметь отдаваться музыке, доверяться рукам партнера – и при этом быть осторожными, чтобы глупая случайность вроде неаккуратного шага или подола, попавшего под каблук, не испортила танец; нужно следить за тем, чтобы не сбиться с ритма, следить…
Да, нужно быть внимательными. Но главное – не это. Одно дело – танец здесь, во дворце, где воздух пропитан честолюбием и кокетством, и в нем витает тонкий пьянящий аромат разврата. Но есть и другой танец: мы увлеченно танцуем его, и весь мир смотрит на нас. Это танец, музыку к которому пишет и играет сама Фортуна.
Сегодня музыка звучит здесь, где мы в безопасности и под защитой могущественных сил, – а завтра,
