Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова
Протестанты же, в свою очередь, настойчиво требуют немедленно и жестоко наказать виновных в покушении на адмирала. Но кого сейчас может наказать Карл? Гиз, играющий в этом спектакле одну из главных ролей, как назло, скрылся за кулисами, и что делать? Покончить с собой на глазах у толпы? Покарать свою мать и братьев? Надо бы выждать, но это невозможно – медлить нельзя. Люди жаждут решительных действий. Религиозная ненависть, давно тлевшая во Франции, теперь вырвалась наружу. Париж вспыхнул, как сухая солома.
Вечером двадцать третьего августа весь Лувр был охвачен какой-то странной лихорадочной деятельностью. Создавалось впечатление, что все к чему-то готовятся – быстрые шаги, отрывистые приказы, лязг оружия, стальной блеск в глазах.
Я, как всегда, присутствовала на церемонии отхода матушки ко сну. Это не самое интересное занятие на свете – разве что от фрейлин можно услышать последние сплетни… В этот раз мать быстро отослала меня спать. Довольная, я встала, сделала реверанс и хотела уйти, но моя старшая сестра Клод, приехавшая на свадебные торжества, вдруг вскочила и жестом остановила меня, воскликнув:
– Нет, сестра, умоляю вас, не ходите туда! Не ходите!
В ее глазах блестели слезы, а в голосе звучал неподдельный ужас. У меня внутри все сжалось.
– Но почему?
– Ей не нужно ничего знать! – рассердилась мать. – Идите спать, Маргарита! Не заставляйте повторять вам дважды!
Я остановилась в полном замешательстве. Клод быстро сказала матери:
– Но если она окажется во власти гугенотов, они могут выместить на ней злость и сделать с ней что-нибудь! Матушка, умоляю вас!
– Бог милостив, дочь моя. А к нашей Маргарите – особенно. Ничего с ней не случится. А вот если она все узнает, то наш план сорвется! Идите, Маргарита! Сколько можно вам повторять?! – закричала она.
Я ушла сама не своя от страха. Сестра проводила меня глазами, полными слез.
Такого страха я еще никогда не испытывала. Это был не страх за свою судьбу, не тревога перед предстоящим неприятным событием, о котором знаешь заранее; это было жуткое чувство приближения чего-то огромного, ужасного, рокового и неотвратимого. Чувство тем более страшное, что я не понимала, откуда исходит опасность. Semper plus metuit animus ignotum malum…[22]
Подходя к своим покоям, я невольно прислушалась, нет ли засады. Все было как обычно. Я вошла в спальню и упала на колени перед распятием. Господи, спаси меня, спаси всех нас, я умоляю Тебя, спаси нас, помоги нам, Господи!.. Господи…
Муж не спал, а сидел в постели в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами. Вокруг него стояли его дворяне-протестанты и возмущались покушением на адмирала. Муж заметил, что я молюсь, и решил, что католические молитвы в нашей спальне в эту минуту совершенно излишни.
– Милая Маргарита, довольно. Уверен, Господь уже прекрасно понял, что вы хотели Ему сказать. Ложитесь спать.
Я посмотрела на него с тревогой – ему бы только смеяться, а он, похоже, в серьезной опасности… Но никаких конкретных фактов у меня не было, а муж опять увлекся разговором со своими дворянами. Мне ничего не оставалось, кроме как выполнить его просьбу и лечь в постель.
Ни о каком сне, конечно, не было речи – слова сестры, ее слезы, ужас в ее глазах так напугали меня, что сейчас я была даже рада, что рядом так много дворян мужа – останься я в тишине и одиночестве, меня бы охватила паника. Чтобы отвлечься от тягостных предчувствий, я стала прислушиваться к разговору. Многие протестанты говорили с заметным южным акцентом. Они были крайне рассержены покушением на адмирала и не стеснялись в выражениях – судя по всему, при дворе Наваррского такой дерзкий тон в отношении католиков, в том числе и нашей семьи, был обычным делом.
Шло время, но ничего плохого не происходило. Постепенно мне захотелось спать – но заснуть под возмущенные протестантские разговоры над самым ухом не удалось бы при всем желании. В конце концов я почти вышла из терпения – при всем моем сочувствии горю протестантов, я не понимаю, почему должна из-за него лишаться ночного сна… И тут, к моему великому облегчению, муж со своими дворянами встал и ушел дожидаться, когда проснется король, чтобы потребовать у него наказать Гиза со всей возможной строгостью. До меня донеслось угрожающее:
– Если король откажется, мы сами найдем Гиза и убьем его!
«Хотела бы я посмотреть, как у вас это получится», – сонно подумала я и улеглась поудобнее, чтобы наконец поспать. Потом вспомнила предостережения сестры и решила, что лучше будет на всякий случай закрыться. Попросила кормилицу запереть дверь и сладко заснула.
Меня разбудил громкий, отчаянный стук. Я вздрогнула и спросонья не поняла, в чем дело. Кто-то колотил в дверь руками и ногами и кричал: «Наваррский! Наваррский!» Кормилица решила, что это мой муж, и побежала открывать. Я вконец рассердилась и собралась немедленно высказать супругу все, что думаю о его безобразных манерах и привычке шуметь по ночам. Кормилица открыла, но за дверью был не муж, а какой-то незнакомый дворянин, весь в крови.
Он кинулся ко мне, прямо на кровать, и схватил меня. Я закричала от ужаса и отпрянула от него.
– Мадам, умоляю, спасите меня! Если вы меня не спасете, меня убьют! – взмолился он, глядя на меня безумными глазами. Он был ранен, из ран бежала кровь. Мне бросилась в глаза глубокая рана на его руке. Меня замутило.
«Они» – это четыре солдата, которые вбежали следом. Я попыталась вырваться из его объятий, но он вцепился в меня мертвой хваткой, заливая мою постель кровью и повторяя:
– Нет, нет! Помогите мне, мадам! Умоляю!
Я закричала, чтобы он отпустил меня, и снова попыталась освободиться, но он по-прежнему сжимал меня в объятиях. В конце концов мы оба свалились с кровати на пол. Я вскрикнула от неожиданности, а раненый дворянин еще крепче схватил меня и снова стал молить о спасении.
Солдаты растерянно глядели на нас, не зная, как быть: трогать меня им было боязно, убивать на моих руках раненого, за которым они гнались, – тоже. Наконец вошел капитан гвардейцев месье де Нансе и громко расхохотался, увидев, что происходит. Выгнал из комнаты болванов-солдат и грубо оторвал раненого от меня. Дворянин застонал
