Стигматы - Колин Фалконер
Не было сомнений, что его новая жена была не только красива, но и способна. Резные гербы на стенах были свежевыкрашены, а на столах лежали белые скатерти. Жизель настояла, чтобы они приложили некоторые усилия и оставили унылое существование, к которому их привели нынешние обстоятельства, ради визита его двоюродного брата, Этьена. Ему отвели почетное место во главе стола, по правую руку от Филиппа. Жизель сидела слева от него, изображая веселье в длинном платье из малинового шелка, с рукавами такими длинными, что они волочились по земле. Две ее служанки придерживали их, когда она ела.
Прекрасная жена. Он просто не мог ее видеть, и в этом не было ее вины.
Этьен выбрал кусочек из рагу и переложил его на свою тарелку, капнув подливкой на полированный дубовый стол.
— Ты не присоединишься к походу Папы против графа Тулузского?
— Я заслужил свое отдохновение на небесах, Этьен. Я провел год в Утремере ради Бога и Иерусалима. К тому же, я не понимаю, как один христианский сеньор может идти против другого христианского сеньора и называть это святым делом. Хотя, уверен, какой-нибудь церковник смог бы мне это объяснить.
— Папа говорит, что граф укрывал еретиков.
— Если граф Раймунд сожжет каждого еретика в южных землях, у него не останется подданных. Если бы Церковь больше думала о душах людей и меньше о десятинах и налогах, к ней, возможно, относились бы лучше в Провансе. А ты что, снова поднимешь боевой клич?
— Я думал явить свое благочестие иным способом. Паломничество в данный момент может быть мудрым шагом.
— Босиком и во власянице?
— Я больше думал о справном коне и послушных шлюхах. Говорят, на женщин в Леоне стоит посмотреть. — Слуги принесли вина, мальчишка пролил больше доброго рейнского на стол, чем налил в их чаши. Этьен наклонился вперед и сказал шепотом, чтобы Жизель не услышала за общим шумом: — Кстати о таких делах, кузен, кто греет твою постель в эти дни? Не жена, если верить слухам.
— Я забочусь о ней, как могу.
— В чем дело? Она достаточно красива. У тебя есть любовница? — Филипп покачал головой. — Ты никогда не был таким угрюмым, Филипп. Когда мы были оруженосцами, ты был весьма похотлив.
— Человек может измениться.
— Ты не можешь вечно оплакивать Алезаис. Она, может, и была приятной женой, но женщина — это всего лишь женщина. Их все время делают новых.
Филипп завидовал своему кузену и жалел его. Турнир, кувыркание в сене со служанкой и хороший ужин — и он счастлив. «Может, дело во мне. Я слишком много думаю, слишком много чувствую». Алезаис, бывало, поддразнивала его из-за этого, а потом говорила, что именно за это она его больше всего и любит. Вмешалась Жизель.
— Что вы тут замышляете?
— Я спрашивал твоего мужа, как поживает маленький Рено.
— Боюсь, он с каждым днем слабеет, — сказала она.
— Мне жаль это слышать. Дети слишком смертны. Вот почему нам нужно их много.
Сам Этьен потерял двух сыновей, прежде чем их отняли от груди. Но он последовал собственному совету и народил еще двоих. Это было разумно. Он знал свой долг перед семьей, перед своими землями.
Жизель отвлеклась на менестреля и захлопала и закричала вместе с остальными, когда тот запел.
— Зачем ты на ней женился? — прошептал Этьен.
— Она на нее похожа, — сказал он.
— Ты женился на второй жене, чтобы она напоминала тебе о первой? Худшей причины для женитьбы я еще не слышал. — Управители Филиппа принесли из кухни жареного лебедя. Он был искусно прикреплен к задней части свиньи. Это вызвало взрывы смеха и аплодисменты гостей. Филипп выбрал лучшие куски пальцами и положил их на тарелку Этьена.
Этьен наклонился ближе.
— Не мое дело вмешиваться в твои дела, но я надеюсь, ты остерегаешься родни Жизели. Ее братья бедны и жадны. У ее отца было слишком много сыновей и слишком мало земли. Они не желают тебе добра.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что они будут только рады, если ты умрешь без наследника. Так что тебе следует позаботиться о том, чтобы они были разочарованы.
После того как ужин закончился и все гости были пьяны или храпели, столы отодвинули к стене и привели труверов и менестрелей, чтобы дамы и молодые оруженосцы могли потанцевать. Филипп оставил своего оруженосца Рено за распорядителя празднеств, и когда Этьен ускользнул с одной из фрейлин Жизели, он поднялся наверх, чтобы посидеть с сыном и подержать его за руку.
XXX
И вот: лекарь, в капюшоне и биретте, стоит в углу комнаты и изучает мочу своего пациента, которую он взбалтывает в деревянной миске. Он нюхает ее, а затем опускает палец, чтобы попробовать на вкус.
— Она слегка вяжущая и темного цвета. Завтра я снова пущу ему кровь.
— Почему не сейчас? — спросил Филипп.
— Он родился под знаком Козерога, а по моим расчетам, сегодня день неудачный ни для кровопускания, ни для очищения.
— Вы и кровь пускали, и очищали, а ему все хуже. Это и вся ваша медицина?
— Я учился в Париже. Лучше меня вы не найдете.
— А я думаю, пора попробовать мне. Убирайтесь. И не возвращайтесь.
— Это Божья кара, — сказала Жизель. — Ты отказался от призыва Папы к оружию. Теперь расплачиваешься.
— Ради всего святого, — пробормотал он. Он попросил еще немного горячей воды для своей ванны, но она не позволила служанке этого сделать; очевидно, не доверяла ей. Было бы, наверное, приятнее, если бы она налила кипяток в ванну, а не вылила все ведро ему на спину. Услышав его рев от боли, она, казалось, лишь больше разозлилась.
— Что за человек отказывается сражаться за Бога?
— Воевать за Рим — не всегда то же самое, что сражаться за Бога.
— Это кощунство!
— Они натравливают христианина на христианина.
— Альбигойцы — не христиане! Еретики, все до одного. Если бы ты носил крест, ты бы получил отпущение всех своих грехов, а их, по моим подсчетам, немало. И верное место на небесах! Разве это не стоит того, чтобы сражаться? Вместо этого твой сын болен, и все потому, что ты
