Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Вася запнулся, когда перед ним встал естественный для писателя вопрос: осчастливить ли героя ребенком — нежданно-негаданным в столь зрелых летах? Конечно, ребенок придал бы сюжету мягкость и дал бы возможность внести семейственность, детские хвори и выздоровления и многое другое, любимое читающей публикой средних лет.

Но, с другой стороны, все это отклоняло повествование в сторону, в повседневность — пеленки, семейные хлопоты — и отвлекало от основной задачи романа, связанной с показом труда снабженца в экстремальных условиях, с изображением истинной нравственности в противоборстве с бюрократической, показной.

Словом, Вася запнулся, а Зиночки не было рядом, и он не мог с ней посоветоваться. Он маялся в одиночестве и варил себе суп да кашу и удивлялся, что Зиночка столь долго задерживается и, главное, не дает о себе знать, хотя срок командировки окончился и она должна была бы давно быть дома. Или хотя бы звякнуть по телефону.

Но вдруг явилось письмо. И как раз от Зины.

Она писала, что встретила другого человека и он полюбил ее; что человек этот честный, прямой, положительный, прекрасный работник и любит ее без ума; что именно о таком человеке технического уклона, который уже не мальчик, прекрасный специалист, инженер, она мечтала всю жизнь, изнемогая от вечных Васиных метаний, сомнений, от его коллекции ненапечатанных рецензий и страсти к футболу, которая поглощала значительную долю страстей, какие по праву могли бы принадлежать ей. Она писала, что все обдумала, взвесила и решила расстаться с Васей и переехать сюда, к этому человеку, в тот большой и прекрасный город, где у него квартира, устойчивость и где она может поставить крест на этой бессмыслице вечных поездок, просьб, выбиваний и толкотни и которая сожрала ее как женщину. Конечно, Вася вправе ее упрекнуть и даже возненавидеть за то, что она так быстро влюбилась в другого, но что тут поделаешь — у нее легкая душа. Человек, кого она любит, настаивал, чтобы она честно написала Васе все это, и вот она написала, потому что уверена, что Вася поймет ее и простит. Нельзя же весь век колесить по дорогам — это уже не по возрасту, да и здоровье не то… И в заключение Зина просила Васю прислать все ее вещи и документы, дабы ей не возвращаться за ними и тем самым удлинять объяснения и без конца и без смысла трепать то, что решено окончательно и навсегда.

Это было как удар кирпича по затылку. Вася замертво брякнулся на ковер с рисунком реки и прибрежных ив, приобретенный некогда Зиночкой, как всегда, дешево и со вкусом. Случился сердечный приступ. Пролежав две недели в больнице, он вернулся домой и нашел там другое письмо от Зиночки, где детально описывались вещи, которые надо ей выслать, и особенно подчеркивалось драповое пальто, потому что они (она и ее человек) решили перешить пальто в шубку. В конце письма говорилось, что Зиночка благодарна Васе за все, но жизнь — это темный лес, а не асфальтированная дорога и ничего не попишешь, если на этом кочкообразном пространстве она встретила человека, который так любит ее, что готов на все. О, как он неистощим в любви. Конечно, поцелуи уже не те, что в молодости, но ведь и время не то… А Вася, так писала она, был, по совести говоря, неловок в страстях. В заключение она опять возвращалась к драповому пальто и давала точные указания места его хранения.

Это письмо совершенно убило Васю. Он все еще втайне (даже в больнице, прислушиваясь к сбоям своего сердца) надеялся, что все это несерьезно, случайный загиб, что все это выветрится, словно мерзкий сон, но это не только не испарилось, но приобрело вполне завершенные формы. Он отослал драповое пальто и все остальное вместе с письмом, где упрекал Зину в предательстве, в том, что она погубила его и погубит себя. Особенно оскорбило его в послании Зины, что она все время стыдливо называла своего любовника «человеком» и писала, что он, Вася, был неловок в страстях. Но кроме этих обид существовала еще отчаянная любовь к ней, и это ясно сквозило в каждой строке, в каждой фразе письма — так остро, пронзительно, что Зина, сидя теперь уже за своим новым, оседлым служебным столом на новой, спокойной, престижной, бескомандировочной работе, всплакнула, сказав своим новым подругам по службе:

— Ну как я могла совладать с собой? Чем я виновата, что у меня такая душа?

Вася меж тем погибал. Он сжег свой роман о снабженце, его мутило при одной мысли о том, что он хотел восславить эту профессию и даже предполагал одарить героя потомством. Он выбросил, разорвав, коллекцию своих рецензий о футболе, которые хотя и не были напечатаны, но представляли собой, верьте мне, немалый интерес для биографов шумных побед и статистиков поражений. Теперь он писал свои спортстатьи вяло, пресно, печально, в них сквозила личная грусть в ущерб заботе о славе советского спорта.

Редактор сразу приметил это и после серии выговоров уволил Васю по собственному желанию.

Отныне Вася бродил по городу, потертый, небритый, потерянный. Он стал рассказывать историю своего супружества всякому, кто его слушал, — на остановках, бульварных скамейках, вокзалах, а также в местах, назначенных только для безалкоголя, но незаконно используемых для всего иного в дозах достаточных для исповедей и признаний. А это уже последнее дело — рассказывать каждому встречному свои беды в супружестве и любви. Последняя грань! За ней — гибель.

А Зиночка жила без поездок — свой дом и ванна, своя кровать. В тепле и культуре, в городе, где всюду, куда ни глянь, все было воспето Пушкиным или другими гениями. Читала, вязала, смотрела кино. Она отлично вела хозяйство, муж был здоров и ухожен, они часто ходили в гости, и гости ходили к ним. Спорили, ужинали. Не существовало, конечно, уже ни фондов, ни гостиничных коек, ни скандалов и беготни. И Зиночка вздрагивала каждый раз и потупляла глаза, когда на улице или в подъезде до ее ушей доходила не только брань, но даже летучее непотребное слово. Так на редкость удачно сложилась ее жизнь, качавшаяся столь пестро. И когда у друзей заходила речь о ней и неосведомленный новичок спрашивал:

— Это какая нее Зиночка?

Ему отвечали:

— Ну, та, у которой легкая душа.

Человек, который всё знал

В молодости я был знаком с человеком, которому было известно все.

Он знал, как изжарить утку на вертеле и как