Килейский котел - Андрей Андросов
Он протопал в угол комнаты, дернул за висящий на стене светильник — и часть кирпичной стены с диким скрежетом откатилась в сторону, оставляя на дощатом полу глубокие, драные царапины.
— Обожаю тайные комнаты, — гордо сказал толстяк, ныряя в темную нишу, — Досталась от предшественника. Каждая псина в окрестностях про нее знает, но все делают вид, что слепые. И глухие.
Погремев чем-то тяжелым, он вылез обратно, сжимая в руке скрученный в трубочку лист серого металла. При взгляде на него сердце у Брака забилось сильнее, а в груди перехватило.
— Извиняй, остальное нам пришлось продать еще в Яме. Всякий хлам, твои железки, окуляры, — виновато развел руками Логи, подходя к столу. — А это я оставил на память, все равно твоя писанина никому даром не сдалась. Думал расплавить ее, или там, закопать. Вернуться в степь, найти Плешь. Поискать… Ну, знаешь, я даже людей нанимал, да и сам хотел, но туда соваться…
Брак его толком не слушал. Он бережно, словно боясь, что листок вспыхнет от его прикосновений, или рассыпется ржавой пылью прямо в руках, развернул трубочку и всмотрелся в расплывающиеся закорючки. Знакомые с детства, вскрывающие наглухо запертые ящики в памяти, где хранились сотни историй, доставшихся ему в наследство от матери.
Он ведь дважды их потерял. Сперва там, на Стеклянной Плеши, когда трак Джуса, гремя якорями и высекая искры опорами, уезжал навстречу своей гибели — а Брак стоял и смотрел ему вслед, кляня себя за малодушие. А может быть, и не кляня, ведь в тот момент его душила злость на пьяницу отца, руки жгла сумка с прощальным подарком, а в ушах звенела ненавистная фраза про «Нехер тебе там делать». И вместе с отцовским грузовиком в темноте исчезал загаженный, заблеванный кузов, на потолке которого тонкими пальцами Симы были сведены величайшие сокровища калеки.
Воспоминания о том вечере размывались и перетекали друг в друга, как нелепые закорючки на металле, если на них смотреть сквозь тонкую пленку соленой воды на глазах.
И почти сразу за этим Брак потерял записи во второй раз. Заранее приготовленная копия, день за днем сводимая со скрупулезной дотошностью, вместила в себе все — но упорно отказывалась лезть в тайное хранилище протеза. И в результате перекочевала в сумку, которую унес с собой в пропитанную ливнем темноту удирающий толстяк на скиммере.
Логи все еще что-то бубнил, неловко переминаясь с ноги на ногу, когда Брак отложил листок и поднялся с кресла.
— … если соберешься что-нибудь рассказать, можно в главном зале. Там и музыканты, бывает, ошиваются, хотя приличные сюда опасаются лезть. Механики всегда нужны, опять же. Найдем место, зря я в это говно влез, что ли…
— Логи, — перебил его механик, подходя к толстяку.
— Что?
— Я шарговски рад, что ты жив.
— Я тоже, Бракованный, — Логи ответил на рукопожатие, а затем, спустя всего секунду, внезапно заключил механика в объятья столь драковой крепости, что у того затрещали кости и выбило воздух из легких. — Маленький хромой ублюдок, как же я рад…
— А затем этот красный говнюк предлагает нам зарубиться. И не на что-то там, а на мой… В смысле, твой скиммер, — толстяк хохотнул и хлебнул темного пива из кружки, достойной звания маленького бочонка. — Хотя нет, теперь уже мой. Правила у них тогда были кретинские, мол, нельзя просто так технику отжимать, повод нужен.
— Так он уцелел? — спросил Брак. — Скиммер.
— Эээ… В некотором смысле. Пришлось кое-что поменять, избавиться от якорей, добавить гравку… Но я не об этом, ты слушай давай. Так я ему говорю, ты тоже что-нибудь ставь. У нас нихера нет, кроме этого скиммера, а ты вон какой важный, хоть и гнида придорожная. Давай по-честному, морда к морде, равноценное на равноценное. Он возбухнул, я уперся… А эти, вокруг, еще смотрят и подначивают. Я еще тогда не оклемался после Плеши, синий весь был, в синяках. Рука на перевязи, чего бояться? Ну и договорились, в итоге.
— И на что? — механик слушал с искренним любопытством, вполглаза наблюдая, как за стенкой здоровенного стеклянного ящика в углу ползает упитанный гразг.
— Да вот на это все, — развел руками толстяк. — Тогда здесь, правда, ни шарга не было, кроме старой мастерской, вонючего кабака и сарая под технику. Эти городские идиоты мотались по окрестностям столицы, задирали караванщиков, бодались с другими отрядами… Вели жизнь бессмысленную и недостойную, как говорит один мой мудрый знакомый. Вокруг стол, забитый жраниной, а они грызут сухари и еще гордятся этим. Гулдрик был из них самым тупым, самоуверенным и наглым. Ну и вот. Зарубились.
— Ты победил?
— В мясину! — расхохотался Логи. — В фарш, в котлету, в северный гуляш, с брызгами клюквенного соуса по краям тарелки. Я его даже убивать не собирался, знакомый ведь, хоть и сволочь похуже усатых. Три дня ведь вместе грязь на тракте месили, пока эта шаргова тварь до своих не добралась, да. А потом я как-то увлекся. Он меня резануть успел сильно, мелкая заорала, эти смеются… Потом больше не смеялись.
— Там-Там? — зная трепетное отношение напарника к своему оружию, Брак не сомневался, что чудовищная кувалда припрятана где-то неподалеку.
Хотя на увешанной оружием стене ее не было — там хватало каких-то ножей, топоров, висел даже здоровенный шипастый шар на цепи — но именно Там-Тама среди них не оказалось.
— Он самый, да, — замялся Логи. Поправил повязку на лице, почесал лысину и ухмыльнулся. — У меня не было ничего другого, да и банки почти все вышли. Из меня рассказчик как из гразга отбивная, но я тебя с Ауркадом познакомлю, он про тот судьбоносный махач песню написал. Две.
Он прикрыл единственный глаз, вспоминая давние события, а затем неожиданно признался:
— Я думал тогда, что все. Шаргова плесень, даже в степи в ту ночь все было просто — за тобой огоньки гонятся, ты от них убегаешь. Оглядываешься, считаешь… Семь огоньков, шесть. Три, один. А потом просто стена дождя, сквозь которую тебя тащит скиммер. Не знаю, почему ублюдки отстали. Погасли. И ты орешь, потому что… Ну, орешь. А девчонка тоже орет. Воет, дура, требует вернуться.
— Нормальный из тебя рассказчик, — заметил Брак, внутренне поежившись. — Не хуже похлебки Отбивки. Той, которая с гразгом.
— И
