Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла
Разочарование в попытках либерализации мира привело к новому взлету влияния теоретиков реализма в международных отношениях. Автор одной из самых популярных книг конца второго десятилетия XXI века Джон Миершаймер с удовольствием разделывался с «либеральными заблуждениями», отстаивая главную мысль: «Национализм и реализм почти всегда побивают либерализм»[237]. Следовательно, стратегически мыслящий политик должен ориентироваться именно на реализм.
Проблема со следованием этому простому совету лежит, однако, не во внешнем мире, а в самих Соединенных Штатах: внешняя политика страны традиционно подчинена внутренним задачам поддержания национальной гордости и сохранения единства, а потому должна преследовать благородные с точки зрения большинства американцев цели. Альтернатива этому в американских условиях — не реализм, а изоляционизм. В терминах американской теории международных отношений Миершаймер призывает вернуться к одной из четырех «больших стратегий», которые США брали на вооружение в предыдущем столетии, — поддержанию регионального баланса сил (offshore balancing). Однако в Вашингтоне сохраняют свое влияние сторонники как изоляционизма, так и политики «вовлечения» (selective engagement), а также никуда не делись теоретики американского глобального доминирования (global dominance). Старые и новые языки описания роли Америки в мире борются за доминирование в теории и практике международных отношений.
Серьезной проблемой для США и остального мира остается слишком тесная связь между задачами американской внешней политики и внутренними проблемами страны. Американская повестка дня постоянно проецируется на внешний мир, и в нагрузку к стратегическому планированию дипломаты и генералы должны обеспечить соответствие внешнеполитических целей американскому образцу. Так, отправляя войска в Афганистан через несколько недель после удара по Америке, президент Джордж Буш-младший имел в виду лишь краткосрочные цели — выгнать террористов из пещер Тора-Бора, но уже в конце 2001 года в США обсуждались такие задачи предстоящей операции, как, например, обеспечение равноправия афганских женщин[238].
Для многих в США военный контроль над Афганистаном имел смысл только как основа для переделки местного общества. Послевоенные Западная Германия и Япония до сих пор обсуждаются как удачная модель демократизации, проведенной с помощью американской оккупации. Именно попытка решить эту задачу объясняет, почему американцы задержались в этой стране на двадцать лет и ушли намного позже того, как «Аль-Каида» была разгромлена, а ее лидер убит. Уход из Афганистана в 2021 году, безусловно, означал окончание этого этапа американской внешней политики.
Когда Россия перешла к активной внешней политике, оказалось, что Вашингтон не может противостоять затеянному Москвой переделу границ, а подъем Китая поставил под вопрос и американское экономическое лидерство. В результате президент Дональд Трамп объявил об отказе страны от многих внешнеполитических обязательств, в том числе о выводе войск из Афганистана, а президент Джо Байден не стал пересматривать это решение — в отличие от большинства внутриполитических указов Трампа.
Именно эти шаги позволяют говорить о завершении не только «войны с террором», но и более длинного периода американской истории — эпохи интервенционизма, пришедшей в годы Второй мировой войны на смену полутора столетиям изоляционизма. В словах Трампа и в действиях Байдена можно при желании расслышать и рассмотреть окончание этой эпохи. Не завершившийся пока внутренний кризис в Соединенных Штатах тоже, казалось бы, подталкивает Америку вернуться к изоляции. Конечно, в американском обществе есть множество критиков этой позиции: «Закат Запада, определяемого как свобода, право и самоуправление»[239], не только бьет по международным позициям страны, но и углубляет ее внутренние расколы.
Именно поэтому мне все же представляется, что мы присутствуем не столько при окончании какого-то старого периода, сколько при начале новой эпохи американской истории. США не вернутся к состоянию до 2001, 1989 или 1941 года. В самом деле, двигателем американской политики является не только (а может, и не столько) обеспечение экономических преимуществ собственных компаний над иностранными конкурентами, но и поддержание веры в особое предназначение Америки как «града на холме», примера для остального человечества. Не стоит ждать возвращения изоляционизма, да и громкое заявление Байдена об «окончании эры крупных военных операций, направленных на переустройство других стран», легко может оказаться пересмотренным уже сейчас — если, например, российско-украинский конфликт будет представлен как экзистенциальная угроза американским идеалам (или это может произойти при следующем президенте Соединенных Штатов). Дело в том, что внутриамериканский запрос на «исправление мира» как на способ сохранения единства американской нации никуда не исчез, и речь сейчас может идти скорее об изменении формы внешней политики США, чем ее содержания.
Заключение: зачем нам это знать?
Одной из задач моей книги было внести разнообразие в литературу по истории и внешней политике США, публикующуюся на русском языке. В этой литературе безраздельно господствует реалистический подход, в котором трудно уже предложить нечто новое. Надеюсь, прочитавшие эту книгу задумаются над другим способом говорить о международных отношениях.
Подытожим некоторые мысли. В основу книги легли несколько тезисов.
• Экономические интересы, религиозные убеждения и политические идеалы приобретают в политике форму споров об идентичности. Более того, закрепившиеся в дискурсе идентичности представления о роли собственной нации ограничивают и уточняют возможные направления и формы внешней политики, являясь важнейшим фактором, определяющим поведение страны на мировой арене.
• Представления о собственной нации, о том, кто входит в нее, а кто исключен и противопоставлен, постоянно меняются, и эти изменения требуют переоценки оснований политики, как внутренней, так и внешней. Эти перемены приводят к кризисам, в ходе которых могут меняться и представления о врагах и друзьях за пределами собственного сообщества.
• Внешняя политика страны является частью борьбы за самоидентификацию, ее утверждение и подтверждение. То, что делает государство на международной арене, должно работать прежде всего на представление нации о самой себе.
• Политика государства по отношению к другой стране зависит от распространенных в этом государстве представлений о ней. Чем более «заметна» другая нация для общества, тем больше насыщено это общество представлениями о ней и тем сильнее они влияют на политику, оттесняя на второй план интересы экономики и даже соображения безопасности. Так, отношение европейских государств XIX века к Соединенным Штатам строилось на основании распространенного представления европейцев о США как об оплоте демократии, а стран Латинской Америки — с учетом недоверия жителей этих стран к американской гегемонии.
• Представления о другой стране являются результатом взаимодействия внутренней повестки дня с образами, поставляемыми этой страной. Репертуар таких образов всегда довольно широк, однако выбор того, что входит в представления своего общества, определяется внутренними запросами на примеры, применимые к его внутренним спорам. Так, интерес европейцев к американским индейцам стал результатом развития идей эпохи Просвещения о «благородном дикаре» и доцивилизованном обществе: хотя
