Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Последнее предположение на первый взгляд кажется курьезным, так как требует передатировки русско-византийского договора, отнесенного в «Повести временных лет» к 944/5 сентябрьскому году (ПСРЛ, 1, стб. 46; 2, стб. 35), но прямо опровергнуть его нелегко. Дело в том, что в самом тексте договора эксплицитной даты его заключения нет, и устоявшееся представление, согласно которому он состоялся в 944 г., основано на летописной датировке в совокупности с упоминаемыми в тексте именами византийских императоров, от имени которых заключается соглашение: «Равно другаго свещания, бывшаго при цесари Романе и Костянтине [и] Стефане, христолюбивых владык», т. е. в период совместного правления Романа I, Константина VII и Стефана Лакапина, сына Романа (еще один соправитель, другой сын Романа I, Константин Лакапин остался не назван). Коль скоро Роман Лакапин был детронизирован своими сыновьями и Константином VII, как уже говорилось, в декабре 944 г., то договор не мог быть подписан после этого срока. Но учитывая, что сам факт вторичного похода Игоря на Византию в 944 г. под вопросом (Шахматов, 1940, с. 72; надо также учитывать, что в «Начальном своде» есть только один поход Игоря), можно было бы с некоторым основанием отодвигать заключение договора на период между 941 и 944 гг. (сам О. М. Рапов проблему летописной датировки договора не обсуждает). И все же приведенная в «Повести временных лет» дата договора выглядит не случайной; летописец не мог не заметить, что в результате в его тексте возникло две статьи 6453 г., и, значит, должен был иметь какие-то причины датировать договор именно так, а не иначе. Ведь он мог поступить так, как его предшественник, составитель «Начального свода», разделивший первый, неудачный, поход на Византию и второй, успешный, годичным промежутком: «Том же лете препочиша и другое, а на третьее идоша» (НПЛ, с. 108), — после чего датировать мирный договор следующим 6452 г. Думаем поэтому, что скорее всего он все-таки нашел дату 6453 г. в своем источнике, пусть и не в самом тексте договора. Таким источником служили, очевидно, греческие копии с договоров, по какому-то случаю сделанные по копийным книгам ведомства логофета дрома (внешних сношений), которые, как можно думать, иногда содержали не только тексты договоров, но и официальные комментарии к ним (Malingoudi, 1994, s. 79-87). Дата 6453 г. приведена по сентябрьскому стилю, что свидетельствует о ее происхождении из греческого источника.
Другим весьма существенным, на наш взгляд, недостатком гипотезы о крещении Ольги в Царьграде в 944 г., который в равной мере присущ также и гипотезе, относящей это событие к 960 г., является необходимость постулировать две поездки киевской княгини на берега Босфора. Мысль о двух поездках, как мы сейчас увидим, возникала и продолжает возникать в умах и других исследователей — всякий раз из желания примирить противоречивые данные источников; она не казалась бы столь неестественной, если бы и в самом деле была вынужденной, т. е. и в самом деле обеспечивала взаимонепротиворечивую интерпретацию имеющихся данных. Однако это отнюдь не так. Принимая на веру сообщение «Продолжения Регинона», будь то в редакции В. А. Пархоменко — Д. Оболенского или О. М. Рапова, мы должны тем самым поставить под сомнение рассказ Иоанна Скилицы, который недвусмысленно помещает прибытие Ольги в столицу империи и ее крещение среди событий самостоятельного правления Константина Багрянородного, т. е. после января 945 г. и до ноября 959 г. Значение этого факта ничуть не уменьшается оттого, что о крещении Ольги упоминается по ассоциации с обращением в христианство двух других языческих правителей — венгерских вождей Вулчу и Дьюлы (см. ниже). Приходится отвергать и дату древнерусских источников; согласно предположению С. Фрэнклина, разделяемому Д. Оболенским, известие Иакова Мниха о том, что «по святом же крещении си блаженная княгыни Олга живе лет 15 ... и успе месяца июля в 11 день в лето 6477» (Зимин, 1963, с. 70), возникло в результате ошибочного прочтения «лет ѳ» (9) как «лет ЕI» (15) (Obolensky, 1990, p. 156), тогда как О. М. Рапову (1998, с. 161) приходится допускать, будто первоначальное «не» (25) было неверно прочтено как греческое числительное «ιε» (15). О палеографической вероятности предложенных конъектур предлагаем судить специалистам, от себя же заметим, что и в том, и в другом случае в жертву принесен важнейший методический принцип всякого научного построения: оно обязано быть максимально экономным. Применительно к данному случаю это значит следующее: поскольку ни один из источников не сообщает, что Ольга побывала в Константинополе дважды, то любой гипотезе, вынужденной предполагать две поездки, следует предпочесть всякую другую, коль скоро она обходится предположением о единственной поездке при таком же или меньшем количестве источниковедческих издержек — текстологически немотивированных конъектур, необходимости отвергать показания источников только из соображений данной гипотезы и т. п.
Этот методический постулат может служить удобным критерием при оценке представленных в науке разнообразных точек зрения по вопросу о крещении княгини Ольги, число которых заметно возросло после того, как Г. Г. Литаврин возобновил дискуссию о датировке приемов Ольги, описанных в обряднике Константина Багрянородного.
В свое время А. А. Шахматов предложил «совершенно элементарный способ» согласовать дату приемов Ольги (которые он относил, напомним, к 957 г.) с датой «Повести временных лет» (6463 г.): достаточно предположить, что княгиня крестилась в Киеве в 955 г., а в Царьград прибыла уже христианкой. Историк не видел ничего невозможного в том, что Скилица и древнерусские авторы, независимо друг от друга, «впали в ту же ошибку», «поместив под одним годом и слив в одно два разных события — крещение Ольги и ее поездку в Царьград» (Шахматов, 1908в, с. 117). Однако
