Тебя одну - Елена Тодорова
Нас никто не торопит. Разъединяемся, когда сами того хотим. Нет никакого регламента. Регистратор предупрежден, что мы не передумаем. Ее участие — формальность. Но прежде чем поставить подписи, скрепив союз официально, мы произносим клятвы.
Держась за руки и глядя друг другу в глаза, качаем туда-обратно закаленные тысячелетиями чувства.
— Фиалка, — обращается Дима со всей любовью. Я чувствую его голос внутри себя, будто это не просто звук, а пульс моей жизни. Глубокий. Теплый. Непоколебимый. — Я клянусь держать тебя так же крепко, как держу сейчас, где бы мы ни оказались. Клянусь идти с тобой через любые препятствия. Клянусь, что не отпущу, не предам, не потеряю тебя. Клянусь, что не позволю ни миру, ни смерти нас разлучить. Клянусь, что ты всегда будешь единственной для меня. В этом времени. И во всех последующих.
Я сжимаю его ладони.
И отрывисто обещаю:
— Клянусь быть твоей. Во всем. До самого конца.
По еврейской традиции трижды обхожу Диму, образуя круг защиты.
— Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой принадлежит мне, — читаем, продолжая обряд, уже вместе, в один голос, едва я вновь останавливаюсь напротив него.
Запечатываем все клятвы крепким поцелуем, обмениваемся кольцами и ставим подписи под общей фамилией.
Фильфиневич.
Мне нравится, что она полностью идентична, как для него, так и для меня. Без всяких склонений.
Одно целое. Единство.
На бумаге. В сердцах. И в душах.
— Моя, — говорит Дима.
— Мой, — вторю ему я.
Поворачиваемся к уже ждущим нас Ясмин, Елизару, Катерине Ивановне, Эдуарду Дмитриевичу, всем друзьям.
Принимаем бокал с вином и семь благословений.
— За радость, что наполнит ваш дом! — провозглашают Бойко.
— За дружбу, которая станет опорой вашему браку! — продолжают Чарушины, поднимая свои фужеры.
— За преданность, которая крепче всего на свете! — выкрикивают, салютуя бокалами, Шатохины.
— За силу, которая не даст сломать перед трудностями, — добавляют Саша с Соней.
— За смех, который согреет в самые темные дни! — гремит возмужавший после операций и удачной реабилитации Елизар.
— За вечность, что будет держать вас вместе! — подкидывает жару Ясмин.
И… Твердые, но пробирающие до дрожи голоса пересмотревших вместе с нами свою жизнь Катерины Ивановны и Эдуарда Дмитриевича:
— Да увидеть вам детей у детей своих!
Пьем с Димой из одного бокала. Глоток горечи, глоток сладости — все, что мы разделим отныне вместе. До дна! Опускаем бокал на пол, муж поднимает ногу и, как положено, с силой разбивает стекло.
— Мазаль тов! — взрывается ликованием зал.
Вот теперь мы — семья.
В воздух летят лепестки, конфеты и что-то еще… Я ловлю Димин взгляд и вовсю улыбаюсь ему.
— Мы это сделали, Фиалка, — шепчет он, наклоняясь.
— Ура! — выдаю я, обвивая руками его шею.
Зал подхватывает, но мы уже не слышим.
— Я тебя насквозь!
— Тебя одну, Ли!
Признаемся в любви, целуемся, кружимся, смеемся и пляшем, раскачивая не просто нашу свадьбу, а отвоеванную вечность.
Мы с Димой в центре нерушимого момента.
Финал?
Нет.
Начало бесконечности.
49
Вселенная гаснет.
© Амелия Фильфиневич
Основное празднование разворачивается в том самом саду. Под раскидистыми кронами старых дубов. На пропитанной потом и кровью земле. За столами, которые помнят тысячи тостов, обещаний, признаний и смех всех поколений. В теплом свете гирлянд, ламп и свечей.
Не имеет значения, насколько богаты Фильфиневичи, здесь все те же тяжелые льняные скатерти, та же нарочито грубая сервировка, та же простая еда. Воздух густ от запахов полевых цветов, свежескошенного сена, горячего хлеба, прожаренного на огне мяса, натуральных овощей и фруктов, домашнего вина.
— По молодости я не понимал, что важен не блеск посуды, а руки, которые держат эти бокалы, — именно так начинает свой тост Эдуард Дмитриевич. — Голоса, которые переплетаются в разговорах за столом. Души, что становятся едиными, — звучит мягко, но в глубине улавливается неприкрытая тоска. — Поэтому сегодня мне хочется пожелать вам помнить, что не блюда создают пир. И не вино делает вечер пьянящим. На это способно только тепло. Тепло тех, с кем ты разделяешь жизнь.
Эти слова, словно тоненькие нити неземного волшебства, проникают прямо в сердце.
Греют и обжигают. Одновременно.
Сжимая пальцы на ножке бокала, чувствую, как внутри что-то дрожит. Как нарастает в груди неотвратимое волнение. Как открываются новые шлюзы.
Прикусывая губы, нахожу глазами Диму. Он уже смотрит — пристально, с той особенной силой, что никогда не нуждалась в словах. Слышу молчаливое, но такое мощное: «Мы здесь. Мы вместе. Мы выдержали».
Горло сжимается от этого понимания. От значимости момента. От того, сколько всего мы преодолели, чтобы дойти до этого вечера.
Смаргивая влагу, нахожу Димину руку под столом. Сжимаю так крепко, как только могу.
— Я поднимаю этот бокал за вас, — продолжает Эдуард Дмитриевич. — За дом, который отныне ваш. За ваш союз. За ту любовь, что горит в вас, как свечи этой ночью. Пусть она никогда не гаснет.
Следом по саду прокатываются гулкое «Лехаим!», смех, звон фужеров, короткие всполохи эмоций.
Мы с Димой благодарим его отца, делаем по глотку и, растворяясь в напоре собственных чувств, встречаемся в поцелуе. Нежном. Истинном. Клятвенном. Священном.
Этот поцелуй — грандиозный результат всего того, что нам удалось усмирить, перенаправить, переработать и приумножить.
— Вот же залипли! — гремит сидящий неподалеку Шатохин. — Бойка, че ты там говорил, сколько они продержатся без поцелуев? По-моему, ты кассу срубил!
— Имеют право, — басит Прокурор. — Могут и не разлепляться. Официально.
Мы же с Димой разлепляемся, как выразились парни, когда губы сами собой растягиваются в улыбках.
— Мне нравится, как это звучит, — выдыхает Дима, глядя мне в глаза и проводя большими пальцами по моим скулам.
— Мне тоже, — шепчу я в ответ. — Мне вообще все нравится… Этот день, этот вечер, этот сад…
— Все правильно, — подытоживает Фильфиневич.
— Именно.
Не успеваем мы сесть, съесть по куску мяса, как приходится вставать на второй тост.
— Уф-ф… Что за жара? — протягиваю со смехом, когда из-за стола поднимаются одновременно все друзья Димы.
Семья не по крови, а по прожитому.
— Ну че? — ухмыляется Бойка, оглядываясь на остальных парней. — Продолжаем? — вопрос ради вопроса. Просто задает темп. Вскидывая бокал, уже на нас с Димой смотрит. — За путь! Чтобы он вел только вперед, но не давал забыть, откуда вы пришли! — выдает свой тост.
— За терпение! Чтобы его хватило на характеры друг друга, на трудности и на всех нас, потому что ты в нас, Ли, вляпалась навсегда! — подхватывает на позитиве добряк Чарушин.
— За огонь! Чтобы он пылал в вашем очаге, в сердцах, в глазах и в постели! — громко выкрикивает Шатохин.
