Танец с огнем - Весела Костадинова
Не думал о ней — она всего лишь тело. Тело, которое теперь принадлежит только ему.
Отставил чашку с кофе и снова спустился вниз.
Она не спала. Лежала лицом в подушку, только вздрогнув от лязга ключей. Попыталась сжаться в комочек, но он, придавив тонкую шею к матрасу, снова овладел ею без единого слова. Глубоко, сильно. Заглушив свой стон рычанием. Она уже не сопротивлялась. Тело сдалось раньше разума — внутри еще оставалась влага от первого раза, смешанная с его семенем, и это сделало все проще, скользче, быстрее. Он чувствовал это. Чувствовал, как ее мышцы невольно сжимаются вокруг него — не от желания, а от привыкания, от вынужденной покорности. Он не торопился кончать. Держал ритм, наблюдая за ее лицом в полумраке: зажмуренные глаза, мокрые ресницы, приоткрытый рот, из которого вырывались короткие, прерывистые вздохи. Не стоны — просто воздух, который выходил из легких против воли.
Когда он кончил — второй раз за эту ночь, — то не отстранился сразу. Остался внутри, тяжело дыша, прижимая ее к себе всем весом. Его ладонь все еще лежала на ее шее — теперь мягче, даже ласково, пальцы скользнули по ключице, по той самой открытой линии, о которой Марат когда-то говорил в трубку: «Хочу, чтобы плечи были открыты…» Он наклонился ближе. Его дыхание обожгло ее ухо.
— Моя… — он сам не понял, что сказал.
Быстро встал, вышел, приказав Ангелине позаботиться о пленнице. Видел по камере, как Ангелина заставила ту идти в душ в другом конце подвала — заброшенное помещение со старым водостоком и потрескавшимся кафелем. Она шла, а ноги подгибались сами собой, и, если бы не сильная рука Ангелины — упала бы на пол.
Несколько дней было не до нее — нужно было уладить дела в Москве, подготовить все для того, чтобы вдовушка вступила в права наследования.
Но даже в столице нет-нет, но его мысли возвращались к пленнице в подвале. И тогда накатывало желание: ненормальное, извращенное, острое, сводящее с ума. Он включал камеры, наблюдая за ней — механической куклой с мертвым бледным лицом. Она не хотела есть, но Ангелина умела быть убедительной. Два дня она только лежала на кровати, прижимая руки к животу — он отметил для себя, что нужно быть осторожнее. Нет, не из жалости — из рационализма. Если она сломается слишком быстро, умрет или сойдет с ума раньше времени — вся игра потеряет смысл. Он хотел, чтобы она жила. Долго. Чувствовала каждую секунду боли и ужаса, как когда-то чувствовала его Амелия.
И его Иришка.
6
По возвращении пришел к ней, но не тронул. При виде его она тут же забилась в угол кровати, поджимая под себя ноги.
Он усмехнулся, видя в глазах животный ужас.
— Завтра нас ждут дела, Дана, — сел напротив нее на стул. — Будешь смирной девочкой — ничего плохого не случится.
Она молчала, слушая его.
— Завтра Геля принесет тебе одежду, обувь, косметику. Будь паинькой — приведи себя в порядок, и поедем посмотрим, что оставил тебе ненаглядный супруг, кроме своих шлюх.
На долю секунды ее глаза вспыхнули. Не страхом. Не покорностью. Что-то другое — яркое, острое, как вспышка молнии в грозовом небе. Гнев? Ненависть? Или просто воспоминание о том, кем она была раньше? Это длилось мгновение — и тут же погасло, утонуло в привычной пустоте. Но он успел увидеть. Успел почувствовать. Как зверь учуял ее непокорность.
В его паху опять заныло — эта женщина действовала как наркотик. Он начинал даже понимать Марата.
Алексей медленно выдохнул через нос, подавляя желание встать и подойти ближе. Не сейчас. Не так. Он хотел, чтобы она сама сломалась — медленно, красиво, осознанно. Чтобы завтра, когда она наденет платье, которое он выберет, и накрасит губы помадой, которую когда-то выбирала для Марата, чтобы она поняла: это уже не ее жизнь. Это его.
Он встал и пошел к двери, но остановился на пороге. Обернулся.
— И еще, Дана… — голос стал тише. — Если завтра ты решишь поиграть в героиню… я найду способ напомнить тебе, кто здесь решает. И поверь, это будет не так быстро и не так… приятно, как было до этого.
Утром она была готова: изящное платье цвета морской волны — никакого траура, ярко, но не пошло подведенные глаза серны, яркая помада — они ничем не напоминала тоскующую женщину — как он того и хотел.
Не смотрела на него ни в доме, ни когда сели в машину. Его это радовало и смешило. Она думала, что хорошо притворяется, но он читал ее как открытую книгу и только гадал, когда же она поймет, что он держит ее жизнь в своих руках полностью. Почти слышал как гулко стучит ее сердце в предвкушении побега на свободу. Почти не сомневался, что она начнет действовать, как только они выйдут из автомобиля.
Алексей сидел расслабленно, откинувшись на сиденье, одна рука лежала на подлокотнике, другая — небрежно — на спинке сиденья за ее спиной. Он наклонился ближе — медленно, чтобы она почувствовала его приближение заранее. Пальцы скользнули по ее волосам — золотистый шелк, мягкий, теплый, пахнущий дорогим шампунем, который Ангелина выбрала специально. Желание снова ударило — острое, мальчишеское, как будто ему снова двадцать, а не сорок искалеченных лет.
— Дана… — произнес он тихо, ласково, перебирая прядь между пальцами. Она напряглась — вся, от макушки до пят. Но не отодвинулась. Не посмела. Он наклонился еще ближе — губы почти коснулись ее уха, дыхание обожгло кожу.
— Моя милая Дана, — прошептал он, и в голосе сквозила улыбка, которую она не видела, но чувствовала. — Даже не думай, моя девочка. Сейчас мы выйдем из машины, я обниму тебя за талию, и мы медленно зайдем в офис твоего мужа.
Она тяжело задышала, перебирая в голове варианты. Он видел их насквозь.
Подал ей руку, помогая выйти из машины. Яркое летнее солнце на несколько секунд ослепило обоих, заставив замереть, а после, его рука обвила ее талию, прижимая к себе. Он не дал ей возможности даже дернутся. Вел к высокому зданию со стеклянными дверями, а на них удивленно,
