Тебя одну - Елена Тодорова

Тут стоит отметить: я не подозревала о ее существовании. Всегда убеждала себя, что никакой буллинг меня не задевает.

Гребаный Фильфиневич!

Это из-за него я стала такой уязвимой. Вылезло даже то, что когда-то успешно преодолевалось.

— А ты к кому, когда твоя пьяная мать приводила очередного хахаля?! — толкаю я, прежде чем соображаю продышать свою боль.

И, Боже мой, сразу же жалею!

Но извиниться мне Рената не дает.

— Ты, блин, как всегда, играешь в святую?! Такая вся правильная! Непогрешимая! А на деле — жалкая! Ты всегда была жалкой, Лия! Зависимой от того, чтобы быть нужной! Ты думала, это великодушие? Да ты просто боялась быть никем! — выпаливает с безудержным ожесточением. — А сейчас что? Большой звездой себя почувствовала? Думаешь, что все мужики у твоих ног? Так получается, что не все! Самый важный признает и других! Ты из-за этого такая сука?! Бедную Беллу готова убить!

Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.

— Ах вот как?! — кричу, загоняя подругу в угол.

— Так, девочки, хватит, — встревает Фрида. — Сейчас Мадам придет и всыпет всем.

Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.

— Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?

— Потому что ты… — подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. — Потому что ты была всем, что у меня есть, — выталкивает она тихо, но все еще сердито. — До того, как ты нас всех бросила!

С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.

Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.

«До того, как ты нас всех бросила…»

Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.

«Я сама во всем виновата», — вот где истина.

Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.

Как собрать себя в кучу после этого?

Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.

Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.

Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.

В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного — моя глупая болтовня.

Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.

— Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, — без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: — Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, — сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: — Мы обе неправы, согласна?

Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.

Несколько долгих секунд — ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.

— Это ты типа извинилась? — выдает, наконец.

Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен — слышатся в нем и гнев, и боль.

— Да, — отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.

Реня всплескивает руками, затем, будто в замешательстве, разводит ими. Мне уже кажется, что все бесполезно, что точка невозврата пройдена… Как вдруг Ривкерман, шумно выдыхая, расслабляет плечи. И я понимаю: сдается.

— Ты меня так разозлила, — пыхтит обиженно, но уже как-то до щемящего по-родному. — Я ведь не хотела… Не хотела тебя ранить, Лия. Поэтому молчала о том, что Фильфиневич ходит на приваты к Белле. Только поэтому! Но была и правда в твоих словах… Я слишком много на тебя навешивала.

При упоминании последних имен внутри меня с готовностью взрывается настроенная на этих двоих бомба. Острые осколки разлетаются по телу, решетя плоть, дробя кости и рассекая вены.

Лицо напрягается, будто эти эмоции еще можно замаскировать.

— И ты была права, Реня… Я охотно тащила. Но в какой-то момент не смогла. И сейчас… Все еще не могу. Именно это заставляет меня держаться подальше. Только это.

* * *

Своим неизменным присутствием в моей жизни Фильфиневич словно намеренно разжигает в моем треклятом мраке огонь. Выкупив все приваты на месяц вперед, гребаный собственник не только не оставляет шансов другим мужчинам, но и лишает меня возможности отвлечься от этой адской боли.

Мадам ликует: сумма, которую он заплатил, равна цене квартиры в Дубае.

Среди клиентов же растет агрессивное возмущение. Их раздражает та недоступность, которой возжелал Петр Алексеевич. Она создает ощущение, словно я — редкий трофей. Ощущение ложное, конечно же. Но самообмана достаточно, чтобы толстые кошельки думали, будто меня нельзя упускать. Чем дальше я от них, тем больше они меня хотят. А богатые мужчины не привыкли слышать «нет». Раздражение перерастает в манию: кто-то пытается обойти правила клуба и договориться со мной лично, кто-то устраивает безобразные пьяные сцены и швыряет свои грязные деньги прямо в меня, а кто-то пытается взобраться ко мне на помост.

К счастью, с пониманием важности моей персоны, охрана работает на порядок лучше — исправно избавляет от всякого мусора.

Я внушаю себе, что все эти эскапады за гранью моего восприятия.

Танцуя, представляю, что я за стеклом. Яркий свет софитов и колебания музыки — весь мой мир. Но это не снимает перманентного внутреннего напряжения из-за присутствия Люцифера.

Рената права, называя меня сукой. Я против него тоже святую инквизицию сотворила.

Раз танец — единственная возможность отомстить за все муки, переношу в реальность то, что выжжено в душе.

Сегодняшнее выступление — отражение нашей первой совместной жизни. И это, естественно, лишь начало конца.

Wardruna «Helvegen» — композиция прорывается в застывший зал ветром. Благодаря идеальной системе звука, каждая нота становится осязаемой, заполняя пространство, словно древняя магия.

Над сценой витраж. В витраже — мерцающий крест.

Я на коленях. Руки сложены в молитве. Глаза прикрыты.

Сохраняется гробовая тишина. Кажется, даже музыка не смеет ее нарушить. А вот барабаны, как боевой клич викингов — легко. Они ведь захватчики. Этот глухой