Тебя одну - Елена Тодорова
Димка хохочет так громко, что официант все же бросает в нашу сторону косой взгляд. Да и другие посетители. Мне в принципе плевать. А Фильфиневич уже слишком погружен в эмоции, чтобы что-то замечать.
Кусая меня за подборок, шепчет:
— Если что, пиши. Я без проблем помогу. Ни на что не претендуя.
— Правда, что ли? — смеюсь, а в груди пузырьки лопаются. — Совсем ни на что?
— Совсем, — обещает Дима. — Сегодня, случаем, не тот самый день? — спрашивает так многозначительно, что мои щеки аж щипает от жара.
— Ах ты нахал… — выдыхаю отрывисто.
Он скользит ладонью по моей спине. Прожигая ткань, останавливается ниже некуда. Давит, прижимая ближе.
— Учитывая тот факт, что мы оба пьем, ехать нам двоим на такси. Вопрос только куда…
— И правда, вопрос… — тяну время, пригубляя вино. Выдерживаю его взгляд. До последнего. А потом впервые за этот вечер вру: — Ты угадал. Сегодня тот самый день.
[1] Перевод строк из песни: О, милый! Ты — единственный, кого я хочу! Оо-оо-оо, единственный, кто мне нужен! О, да!
44
Сколько бы мы жизней не прожили,
этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.
© Амелия Шмидт
На выходе из ресторана пьяные в дым. И не только от вина. Обесценивая оглушительное действие промилле, кружит голову столкновение двух энергетических сил — легкость и напряжение. Именно из-за этого дрожит воздух.
Господи… Я не помню нас такими…
Я не помню такой себя!
Это восторг, всепоглощающий объем которого я себе и представить не могла. Это эйфория. Это электричество, дающее тепло и свет.
Держимся за руки, жадно касаемся друг друга, смеемся и без остановок обмениваемся провокациями.
— К тебе не поедем — там Ясмин. А я хочу, чтобы ты кричала, — лениво затягивает Дима.
Маневрируя между лужами, прижимает к себе. Подаюсь, будто у меня иного выхода нет.
— К тебе тоже не поедем, — пыхчу, подхватывая обсуждение. — Там Елизар… О, Боже мой! Елизар! — захлебнувшись переживаниями, резко притормаживаю. — Ты оставил его одного???
— Спокойно, — прикладывает на выдохе мне в висок. Ладони, срывая мурашек на не самый мирный пикет, скользят по спине. — Он сейчас в главном доме ночует.
— Как так? — удивляюсь. И волнуюсь: — Он в порядке?
— В порядке. Рассказывать долго, — отбивает Фильфиневич отрывисто. Дышит достаточно глубоко, но определенно чаще, чем обычно. В глаза смотрит так, что промилле множатся. — Потом, — звучит коротко и нетерпеливо.
— До усадьбы в любом случае далеко…
— Едем в отель, — ласкает этим шепотом не только мои уши, но и кожу, по которой прилетает. — Хотя зачем куда-то ехать… — медленно ведет головой в сторону громадины люкс-класса. — Вот он.
— Надо же… Как удобно…
— Пошли, — изрекает, дергая меня за руку.
Не думаю ни о чем. Просто бегу за Фильфиневичем. Словно подростки прыгаем через лужи, нарушая своим хохотом покой ночного города. Уже сейчас знаю: сколько бы мы жизней не прожили, этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.
Быстро получаем номер. Продолжая пересмеиваться, поднимаемся на нужный этаж.
— Администратор смотрел на меня, как на ту самую «Красотку»… — подмечаю, едва выходим из лифта.
— Не может быть, — протягивает Дима с ухмылкой.
— Конечно, может, мистер Совершенство!
— Это ты про мои манеры?
— Про все!
— Хорошо, что ты уже знаешь, какая я в действительности свинья, — вздыхает с показным облегчением, не теряя тех самых манер. — Еще прекраснее, что, несмотря на это, любишь меня.
Я краснею, осознавая, что он только что добил, как смертельная доза алкоголя.
— Мечтай! — выпаливаю, не наскребя в себе силы признать столь очевидную вещь. Чтобы уйти от темы, с издевкой передергиваю сказанное им у ресепшена: — «Я всегда беру люкс»! И часто ты по таким местам таскаешься?
Дав волю эмоциям, стукаю Фильфиневича кулаком в плечо. Он ржет. Понимает ведь, что ревную. Привлекая к груди, обнимает.
— Кто твой «папочка»? — рыкает, нахально шлепая меня по заднице.
— Фу, какая пошлость! Хорошо, что я с тобой порвала! — выстреливаю, отталкивая его, но спектакль проваливается, потому как следом прорывается смех.
Димка, конечно, тоже ржет.
А потом… Успокоившись, гипнотизирует взглядом.
— Ты не рвала со мной, — тянет с расстановкой.
Я квакаю, прекращая хихикать.
И абсолютно невпопад толкаю:
— Угу.
Ни «нет», ни «да». Нейтрально. Вроде бы.
— Мы не расставались, — уточняет Фильфиневич еще строже.
Еще ближе.
— Угу, — повторяю, заторможенно моргая.
— И никогда не расстанемся.
— Угу.
Видели когда-нибудь, как два пьяных человека пытаются вести глубокий разговор? Один в один! Только мы конкретно в этот момент охренительно трезвы.
— Я отпустил. Но ты не ушла, — выдает Дима, смахивая пальцем прядь с моего лба. Я замираю, переставая дышать, но он сразу же убирает руку. Прижимая к своей груди, слегка сминает ткань рубашки. — Ты была здесь, — заявляет внушительно. — А я? — спрашивая, пальцами той же ладони надавливает в районе моего сердца. — Был здесь?
— Конечно.
На этот раз четко. Без попыток отшутиться, увильнуть или спрятаться.
Входим в номер.
Дверь захлопывается, и он меня тут же прижимает к стене. Но дальше… Я действую на опережение — иначе говоря, теряю контроль. Хватаю Фильфиневича за ворот, тяну на себя. Губы находят губы, встречаются языки, и начинается лихорадка. Целуемся, как будто пытаясь вырвать друг у друга долги.
«Полетели штрафные», — звучит в моей голове голосом Димы так четко, словно он реально это сказал.
Отчаянно. На грани удушья. Насыщение не приходит. Вместо него — ломающая позвоночник дрожь, разбивающие мышцы спазмы, глушащий мысли гул.
Фильфиневич срывается на глубину. Нападает без шанса на передышку. Жадно, требовательно, врезаясь с такой силой, что только стоны проходят. В этом бешеном и смятенном терзании ртов нет места осторожности.
Пьем друг друга — губами, языками, зубами, каждым затаившимся нервом. Притягиваемся, пока боль от грубости рук и давления тел не перекрывает голод, даря нам двоим фантастическое счастье.
От него задыхаемся. Снова смеемся. Рассыпаемся.
— Что допустимо? — сипит Дима, сминая платье на моих бедрах. — Все?
Я не могу говорить.
Боже… Ни слова…
— Ты… — выдыхаю, не в силах закончить.
— Я, — шепчет он мне в губы.
— Немедленно… — требую, содрогаясь.
— Что?.. — слышу в его голосе усмешку, но кроме нее присутствует тяжесть.
— Сделай…
— Продолжай.
— …так…
— Как?
— …чтобы я кончила…
— Пальцами? Языком? Членом? — дробит он почти так же резко.
— Членом…
Дима резко втягивает воздух, и я чувствую, как его мышцы напрягаются. Пальцы крепче сжимают мои бедра, а губы почти касаются губ, но сейчас не целуют, мучая, доводят до безумия.
