Шепот о тебе - Кэтрин Коулc

Я не мог позволить себе увидеть эти карие глаза с золотисто-зелеными крапинками, которые вспыхивали изумрудным светом, когда она смеялась. Или злилась. Или когда я ее целовал.

— Да пошел ты, — оттолкнул меня Крис, когда мы с ним шли по Мэйн-стрит. — Этот трехочковый был бы чистым попаданием, если бы ты не встал у меня на пути.

Я закатил глаза:

— Конечно. Ты же у нас почти Леброн.

— Ага, — хмыкнул Джуд. — Осталось дождаться, когда тебя возьмут прямо из школы в НБА.

— Вы оба отстой, — огрызнулся Крис.

— Эй, это же Рен? — вдруг сказал Джуд.

Одно только ее имя стянуло что-то внутри в тугой узел. Я повернул голову и заметил фигуру на конце причала. Мои шаги замедлились. Что-то в линии ее плеч, в том, как они были чуть сведены вперед, словно она пыталась спрятаться от мира.

Как будто это могло помочь. Рен была из тех, кто заставлял всех в школе оборачиваться и парни ждали осени, чтобы увидеть ее уже в качестве первокурсницы.

Я хлопнул Джуда по спине:

— Пойду проверю, как она. Догоню вас.

— Серьезно? — недовольно протянул Крис.

— Да оставь его, — усмехнулся Джуд. — Парень явно пропал. Пусть попробует.

Я их проигнорировал и перешел на бег. Добежал быстро, но Рен даже не подняла головы, когда я сел рядом на доски причала.

Ветер подхватил ее светло-каштановые пряди, откинул их с лица. И тогда я увидел следы от слез, оставленные на щеках.

Внутри все сжалось, в груди поднялась паника. В голове промелькнула тысяча причин для ее слез, и каждая была хуже предыдущей.

— Что случилось, Сверчок?

Она смотрела на озеро. Солнце уже село, но в воздухе еще держалось мягкое послесвечение.

— Я люблю сумерки. Даже когда солнца уже нет, никто не забывает, что оно было.

В груди защемило.

— Родители?

— Они забыли, что завтра мой день рождения. Решили уехать в поездку. Спросили у твоих, можно ли мне пожить у Грей неделю.

Черт. Хотелось разнести их в пух и прах. Они вечно бросали ее. Оставляли с бабушкой или отправляли к подружкам. Все, что их интересовало, чтобы дочь училась на одни пятерки. Все остальное их не волновало.

Они не видели, какая она удивительная. Что в ней есть та редкая эмпатия, когда ты замечаешь то, что другим невдомек. Что она принимает каждого в свой круг. Что она преданна и всегда прикроет тебя.

Я обнял ее за плечи, притянув к себе. Это было так правильно. Будто она всегда должна была быть рядом.

Рен уткнулась лицом в мою грудь:

— Я не хочу, чтобы мне было больно. Это же не в первый раз. Но я все думаю: вдруг, если я буду еще лучше, еще выше оценки, еще больше кружков… может, тогда я стану достойной их любви.

Я ладонью коснулся ее щеки, заставив поднять взгляд. Большим пальцем стер новые слезы.

— Ты достойна, Сверчок. Больше, чем достойна.

Ее глаза вспыхнули, дыхание сбилось.

— Ты самая потрясающая, добрая, красивая из всех, кого я знал. Если они этого не понимают — это их потеря.

Ее взгляд скользнул к моим губам, словно она запоминала каждое слово.

Какая-то сила потянула меня ближе, чем я когда-либо осмеливался. Я остановился в сантиметре. Но Рен преодолела оставшееся расстояние сама.

Когда она коснулась меня губами, мятный вкус ее бальзама разлился по моему языку, и я понял, что уже никогда не буду прежним.

Пальцы сжали ключи до боли, и я вырвал себя из воспоминаний. Мне не нужны ее глаза в мыслях, ее вкус на губах. Они и так жили в моих кошмарах. Не хватало еще, чтобы преследовали днем.

Открыв машину с брелка, я забрался за руль и выехал из города. С каждой минутой сжимавшее грудь напряжение чуть отпускало. Риск случайной встречи теперь был меньше.

Я знал, что она живет в маленьком домике на другом конце города. На отшибе. Без соседей. И, насколько я мог судить, без парня. Меня бесила сама мысль, что она там — одна, отрезанная. А зная здешнюю связь, вряд ли у нее там есть сигнал мобильного. Я только надеялся, что у нее хотя бы есть стационарный телефон.

Внедорожник ловко вписывался в повороты горной дороги, уводя все выше. Отец купил этот участок сразу после колледжа, пока земля здесь стоила копейки. Построил маленький домик для себя и мамы. Он стоит до сих пор, но позже, когда его фирма по производству снаряжения пошла в гору, отец отстроил новый, больше — для семьи, что росла. С пятью детьми места нужно было немало.

С главной дороги я свернул на частный проезд, обозначенный лишь небольшой табличкой с названием улицы. В животе неприятно заныло, когда внедорожник остановился перед воротами. Они были под стать дому — из грубого дерева, с выжженной на перекладине фамилией Хартли.

Я опустил стекло и на секунду замер, прежде чем нажать кнопку домофона.

Голос мамы раздался сразу же, и створки уже начали разъезжаться:

— Холт, поднимайся! У тебя же есть код?

Нет. Я никогда не заезжал сюда на машине. На День благодарения или Рождество я прилетал на вертолете из Портленда — отец сделал вертолетную площадку на случай ЧП. Но таких визитов было немного.

— Похоже, нет.

— Это десять-двадцать четыре. Теперь есть, можешь заезжать когда угодно.

— Мам, ну нельзя же делать паролем дату вашей годовщины.

— А почему нет?

— Потому что это первое, что любой угадает.

— Лекцию прочитаешь за ужином. Мне курицу из духовки надо доставать.

Горло перехватило. Сколько раз я давился этой чертовой курицей, пытаясь не показать виду? Я до сих пор помню запах жареного мяса, пока искал Рен по дому.

Мне нужна груша для бокса, срочно. Или, еще лучше, спарринг с Гомесом, нашим лучшим бойцом ММА. Пусть кто-нибудь выбьет из меня эту боль, чтобы она была не внутри, а снаружи.

Но я лишь перевел ногу с тормоза на газ и поехал дальше. Асфальтированная дорога вилась между сосен — отец потратил на нее немало, но зимой, когда приходилось чистить снег, это было в сто раз проще, чем с гравийкой.

Деревья поредели, и впереди показался дом — горное шале из стекла, камня и дерева. Причем стекла было больше всего. Казалось, будто сквозь дом можно видеть насквозь.

Отец всегда говорил, что хочет чувствовать себя так, будто живет в дикой природе. Чтобы между ним и природой не