Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит

Он смотрит на меня внимательно.

— В Грозном. Живет с детьми. У нее свой небольшой бизнес — швейная мастерская. Я помог открыть, когда все закончилось. В смысле, дал денег в долг. Она отдала.

— Ты с ней видишься?

— Иногда. По делу. Она шьет шторы для моего офиса. — Он криво усмехается. — Сумая, если ты ревнуешь...

— Я не ревную, — перебиваю я слишком быстро. — Просто интересно.

— Врешь, — он наклоняет голову. — Ты всегда ревновала. Помнишь, как чуть не подралась с официанткой в ресторане, потому что она на меня смотрела?

— Она нагло смотрела, — защищаюсь я. — И вообще, ты мой муж был.

— Был, — соглашается он. — И хочу снова стать.

Я замираю. Это слишком прямо. Слишком откровенно.

— Ахмед...

— Знаю-знаю, — он поднимает руки. — Рано. Я помню. Я просто сказал, что хочу. Не значит, что требую.

— Папа! Мама! Смотрите! — Аниса где-то впереди прыгает вокруг белки. — Смотрите, белка!

Мы идем к ней. Белка сидит на ветке, сердито цокает и требует орехов. Аниса в восторге. Ахмед достает из кармана пакетик с фундуком — оказывается, он заранее взял.

— Ты всегда все предусматриваешь, — говорю я.

— Просто люблю смотреть, как она радуется, — отвечает он.

Аниса кормит белку, визжит от счастья, а потом белка уносится, и дочь возвращается к нам, хватает нас за руки — меня за левую, Ахмеда за правую — и командует:

— А теперь качайте!

Мы качаем. Она висит на наших руках, смеется, требует выше. Ахмед смотрит на меня поверх ее головы, и в его взгляде столько всего, что я отвожу глаза.

Вечером, уложив Анису, мы снова выходим на балкон. Город шумит внизу, но здесь, на высоте, тихо и спокойно. Ахмед курит — я и забыла, что он курит, когда нервничает.

— Ты много куришь? — спрашиваю я.

— Стараюсь меньше, — он тушит сигарету. — При Анисе не буду.

— При ней можно, — говорю я. — На балконе.

— Нет. Я хочу быть здоровым. Ради нее. Ради вас.

Я молчу. Смотрю на огни.

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Я понимаю, что мы не можем вернуться в прошлое. Не можем сделать вид, что этих трех лет не было. Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.

— Что именно попробовать?

— Быть рядом. Быть отцом Анисе. Быть... кем-то для тебя. Я не знаю, как это называется. Просто быть.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который сегодня принес пазлы с горами и кормил белок фундуком. Который смотрит на меня так, будто я — весь его мир.

— А если не получится? — шепчу я. — Если мы снова сделаем больно друг другу?

— Значит, будем лечить, — отвечает он просто. — Снова и снова. Пока не научимся.

— Это глупо, — говорю я.

— Знаю.

— Это страшно.

— Знаю.

— Я боюсь, Ахмед. Я три года училась жить без тебя. Я не знаю, как теперь — с тобой.

— Я тоже не знаю, — он берет мое лицо в ладони. — Но давай учиться вместе. Хорошо?

Я смотрю в его глаза. Карие, глубокие, с золотыми искрами от городских огней. И понимаю, что пропала. Совсем. Окончательно. И никакая броня меня не спасет.

— Хорошо, — шепчу я.

Он улыбается. Наклоняется и целует меня. Не в лоб — в губы. Осторожно, словно пробуя на вкус. Я закрываю глаза и чувствую, как внутри что-то взрывается фейерверком. Три года тоски, три года боли, три года одиночества — все это исчезает в этом поцелуе.

Мы целуемся долго, как подростки, забыв про все на свете. А когда отрываемся друг от друга, я вижу, что у него мокрые глаза.

— Я люблю тебя, Сумая, — говорит он хрипло. — Всегда любил. Никогда не переставал.

— Я знаю, — шепчу я. — Я тоже... я тоже.

Он прижимает меня к себе, и мы стоим так, обнявшись, глядя на ночной город. И впервые за три года я чувствую себя дома.

— Останься сегодня, — говорю я тихо.

Он замирает.

— Ты уверена?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но хочу, чтобы ты остался.

Он смотрит на меня долго-долго. Потом кивает.

— Останусь.

Мы идем в комнату. Диван в гостиной разложен — я сплю здесь, когда Аниса приходит ко мне в кровать. Ахмед садится на край.

— Я на диване, — говорит он. — Ты в своей комнате. Не хочу торопить события.

— Спасибо, — шепчу я.

Я приношу ему подушку, плед. Он раздевается до майки, и я вижу его руки — сильные, с выступающими венами, те самые руки, что перерезали пуповину. У меня перехватывает дыхание.

— Спокойной ночи, Сумая.

— Спокойной ночи, Ахмед.

Я ухожу в спальню, ложусь рядом с Анисой и долго смотрю в потолок. В соседней комнате спит мужчина, которого я ненавидела три года. И которого любила все это время.

Уснуть не получается. Я встаю, крадусь на кухню попить воды. Проходя мимо гостиной, слышу его голос. Тихий, почти беззвучный.

— Спасибо тебе, Аллах, — шепчет он. — Спасибо, что вернул.

Я замираю у двери, прижав ладонь к губам. Потом иду дальше, стараясь не шуметь. На кухне долго стою у окна, глядя на ночное небо.

— Спасибо, — шепчу и я. — За все.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. На кухне Ахмед возится у плиты, Аниса сидит на стуле и командует:

— Папа, мама любит с молоком! Папа, сахар вон там! Папа, а можно блинчик?

— Можно, — смеется он. — Всем по блинчику.

Я стою в дверях и смотрю на эту картину. Он в моем фартуке (смешном, с цветочками), она с растрепанными косичками. На столе — гора блинов, вазочка с вареньем, чашки.

— Мама проснулась! — Аниса замечает меня. — Мама, иди есть! Папа готовил!

— Вижу, — я улыбаюсь. — Доброе утро.

Ахмед оборачивается. В его глазах — счастье. Настоящее, беззащитное счастье.

— Доброе утро, Сумая. Садись завтракать.

Я сажусь. Мы едим блины, пьем кофе, болтаем. Аниса строит планы на день — хочет в зоопарк, хочет с папой, хочет мороженое. Ахмед согласно кивает, смотрит на меня.

— Можно? — спрашивает он тихо.

— Можно, — отвечаю я. — Только не поздно.

Он улыбается той улыбкой, от которой у меня сердце тает.

— Договорились.

Звонит телефон. Ахмед смотрит на экран, и его лицо меняется. Становится жестче, напряженнее.

— Извините, — он выходит на балкон.

Я слышу обрывки разговора — резкие, отрывистые фразы на чеченском. Не все понимаю, но слово «Аслан» звучит несколько раз. И «проблема».

Он возвращается через пять минут. Лицо спокойное, но я вижу — что-то случилось.

— Работа, — говорит он коротко. — Придется уехать на пару дней. В Грозный.

— Что-то серьезное? — спрашиваю я.

— Решаемое, — он улыбается, но улыбка не касается глаз. — Не волнуйся.

Я не верю. Но молчу. Потому что знаю — если он не говорит, значит, есть причина.

Ахмед собирается быстро. Целует Анису (она висит на нем, не отпускает), потом подходит ко мне.

— Я вернусь, — говорит он тихо. — Жди.

— Буду, — отвечаю я.

Он целует меня в губы — коротко, крепко. И уходит.

Я стою у окна, смотрю, как его машина отъезжает от подъезда. Аниса машет рукой из-за моей спины.

— Папа вернется? — спрашивает она.

— Вернется, — отвечаю я. — Обязательно вернется.

Но внутри шевелится тревога. Аслан. Это имя не сулит ничего хорошего.

Вечером звонит Зарема.

— Дочка, — голос у нее встревоженный. — Ахмед у тебя был?

— Был. Уехал утром в Грозный. А что?

Пауза. Слишком долгая пауза.

— Зарема, что случилось?

— Лейла пропала, — тихо говорит свекровь. — Вчера вечером. Дети остались одни, их соседи нашли. А сегодня утром Аслан сбежал из тюрьмы.

У меня холодеет внутри.

— Что? Как сбежал?

— Не знаю, дочка. Но Ахмед, видимо, поэтому и уехал. Сумая... будь осторожна. Дверь никому не открывай. Если что — сразу звони.

— Зарема, вы думаете...

— Я ничего не думаю, дочка. Просто берегись. Ради Анисы.

Я кладу трубку. Руки дрожат. Смотрю на дверь, на окна, на спящую дочь.

Аслан на свободе. Лейла пропала. Ахмед уехал один разбираться.

И я ничего не могу сделать, только ждать и молиться.