Попутчик по несчастью - Виктория Рогозина
Она дышала его ароматом, его теплом. Он держал её так, будто держал весь мир.
А мир, казалось, впервые за долгое время начал собираться обратно.
Глава 54
Саша, всё ещё дрожа, всё ещё удерживая его за ворот футболки, едва слышно прошептала — так тихо, что эти слова будто легли ему прямо на сердце:
— Мне… было так плохо без тебя…
У Демида перехватило дыхание. Горло сжало так, что трудно стало дышать. Он резко, нервно выдохнул и обнял её ещё крепче — так, словно хотел вплавить её в себя, больше никогда не отпустить.
Прижал её к груди, накрыл ладонью затылок, уткнулся губами в её волосы и посыпал макушку быстрыми, мягкими, будто молящими поцелуями.
— Дай мне шанс… — выдохнул он почти отчаянно. — Дай шанс нам. Я не подведу, правда… даю слово… клянусь…
Саша молчала. Молчала долго, прижимаясь к нему, будто собирая внутри себя ответы, силы, остатки разбитого сердца. Её дыхание было горячим, дрожащим у его шеи. Пальцы иногда сжимали ткань его футболки — нерешительно, будто она и сама боялась собственных чувств.
Наконец она тихо, почти неуверенно пробормотала:
— Я… не знаю. Правда не знаю… но… мне было плохо без тебя…
Демид закрыл глаза, чувствуя, как мир будто смялся в одну точку — в эти слова.
— Я дам тебе всё, — сказал он мягко, уверенно, без пафоса, но с такой плотной, почти осязаемой искренностью, что у неё заныло в груди. — Всё, чего ты заслуживаешь. Я сделал выводы. Я понял. Я прошу только возможность… одну возможность… доказать, что мои слова — это не пустой звук. Я стану тем, кого ты не будешь стесняться держать за руку. Тем, на кого сможешь опереться.
Она чуть отстранилась. Только немного — настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Большие, глубокие, чуть покрасневшие от слёз, растерянные и одновременно полные той самой уязвимой силы, которая когда-то и притянула его к ней.
— И… что дальше? — прошептала она.
Этот вопрос был тонким, хрупким, почти болезненным. И в нём — всё: страх, надежда, ожидание, сомнение, чувство вины и ещё живая любовь.
Демид осторожно поднял обеими руками её лицо, кончиками пальцев нежно вытирая влажные следы под глазами. Он смотрел на неё так, будто каждая её черта была для него священной.
Чуть наклонился ближе.
— Люблю тебя… — прошептал он.
Слово, от которого его собственное сердце, казалось, сбилось с ритма. Слово, от которого её зрачки расширились, как от удара. Слово, которое, казалось, пробрало её до самого центра души. Слёзы снова начали подступать к уголкам её глаз — но теперь в них было что-то другое. Что-то тёплое, что-то живое. Прежде чем они успели упасть, Демид медленно, бережно, будто касаясь лепестка, наклонился и поцеловал.
Демид коснулся её губ едва-едва — лёгким, почти невесомым прикосновением. Но в этом лёгком касании было больше смысла, чем в сотне слов, сотне признаний. Саша будто замерла на короткий миг, как если бы сердце пропустило удар, а потом медленно, неуверенно ответила — тёплым, робким движением.
Она сама потянулась к нему — тихо, почти боязливо, словно проверяя, не исчезнет ли он, стоит ей приблизиться слишком близко. Её ладони сначала дрожали, когда коснулись его груди, будто она не знала, имеет ли право прикасаться к нему так. Но Демид накрыл её руки своими, мягко, уверенно, и это прикосновение дало ей опору, словно он сказал: можешь… я здесь…
И тогда поцелуй стал глубже — не страстнее, а именно глубже. Цельнее. Настоящим. Его губы скользили по её губам медленно, бережно, с той осторожной нежностью, которую человек проявляет только перед самым дорогим. Он будто спрашивал каждым движением: «Можно? Правда можно?»
Саша отвечала так же — осторожно, мягко. Она не толкалась вперёд, не бросалась на него — наоборот, её губы дрожали в нерешительности, в которой было невероятное доверие. Она позволяла ему вести этот хрупкий танец, и всё же сама каждый раз тянулась навстречу — будто боялась потерять ритм, потерять его дыхание рядом.
Иногда она отстранялась на долю секунды — вдохнуть, посмотреть, убедиться, что он действительно существует. И каждый раз, встретившись с его взглядом — тёплым, тревожным, влюблённым до боли — снова тянулась к нему, будто магнитом.
Демид касался её лица кончиками пальцев: проводил по скуле, по линии подбородка, мягко убирал прядь волос — жестами, от которых у неё перехватывало дыхание сильнее, чем от самого поцелуя. Будто он боялся причинить ей малейшую боль, сегодня особенно.
Поцелуй длился долго, но был тихим. Без резкости. Без спешки. Без тени грубости. Только тепло. Только дыхание. Только двое людей, которые так долго жили в боли, и впервые позволили себе быть хрупкими перед друг другом.
Саша едва слышно выдохнула в его губы — что-то похожее на всхлип, но более мягкое, тёплое, как будто от облегчения. Демид почувствовал, как она прижимается к нему ближе, почти незаметно, и ответил тем же — лёгким притяжением, ладонями на её талии, но осторожно, сдержанно.
Он целовал её как откровение. Она отвечала как признание. И в этой тишине, наполненной их дыханием, их дрожью, их взаимной, такой нужной нежностью — что-то в обоих наконец стало целым.
Нежно. Осторожно. С трепетом человека, который понимает, что держит в руках всё самое дорогое, что у него есть.
Пальцы Демида мягко скользнули в её волосы — не хватая, не удерживая, а будто изучая каждую прядь, словно проверяя: она настоящая? она правда здесь? Его ладонь утонула в её мягких локонах, чуть сжала у основания шеи, вызывая у Саши дрожащий, почти неслышный вдох.
Второй рукой он прижал её к себе крепче — ровно настолько, чтобы она почувствовала его тепло, его присутствие, его желание держать её как можно ближе. Эта близость была такой естественной, будто она всегда принадлежала ему, будто их тела давно знали друг друга лучше, чем сами они.
Он разорвал поцелуй лишь на короткий миг — ровно настолько, чтобы его губы оставались в сантиметре от её. Он говорил почти касаясь её дыхания, и эти слова звучали как клятва.
— Пойдёшь со мной на свидание? — негромко, хрипловато, прямо в её губы.
Саша смотрела на него так, будто мир вокруг исчез, остался только он — её Демид, такой
