Развод. Гори все огнем - Иден Хол
Так. Не плакать. Не реветь!
Хлопаю себя несильно по щекам.
Жизнь продолжается!
Открываю дверь и выхожу из комнаты, тут же натыкаясь на одного из детей Анны. Того, что пришел вчера к нам первым. Трехлетний Ванечка стоит и смотрит на меня снизу вверх, одетый только в трусики и пижамную рубашечку. Потом вдруг срывается с места и бежит в комнату, где я только что спала.
Выходит оттуда через мгновение с полными руками игрушек, едва не роняет машинки и, больше не поднимая на меня глаз, бежит в другую комнату с открытой дверью. Я провожаю его взглядом, понимая, что там детская с двумя кроватками и на ковре тоже валяются игрушки.
Боже, этот карапуз тут все утро стоял, ждал, когда я проснусь, чтобы игрушки забрать? Меня опять начинает терзать совесть. Потом сама же себя одергиваю.
У меня есть причина! Это не моя прихоть. Это форс-мажор. Катастрофа!
Хорошо еще, что бухгалтер Кости живет на соседней улице и согласилась нас принять. Практически чужих людей. Ну хотя нет, с Костей она работает давно и они не прям уж такие чужие. Наверняка у них хорошие приятельские отношения, как бывает у людей, объединенных одним делом много лет.
Она с ним с самого открытия магазина, если я не путаю. Боевой товарищ, можно сказать!
Я даже потихоньку начинаю вспоминать наши нечастые встречи, когда Костя устраивал «корпоративы» или я изредка приезжала к нему в магазин. Кабинеты у них с Аней рядом, я не единожды с ней там сталкивалась, здоровалась. Все как обычно с коллегами мужа.
Я плетусь на кухню в своих мыслях, а когда дохожу, внезапно застываю в дверях, уронив челюсть.
За столом в детском стульчике сидит еще один совсем маленький ребенок и размазывает кашу по яркой пластиковой тарелочке. Годика полтора, наверное, я не уверена. У меня своих нет, не умею на вид точно определять.
Но не могу не улыбнуться от вида этой прелести. Это же девочка! Футболочка на ней розовая с Китти. И пластиковая ложечка розовая. В груди щемит от умиления и невыразимой боли, прячущейся на большой глубине в моем сердце.
– С добрым утром, – тихо говорю малышке, присаживаясь с другой стороны стола. Мягко улыбаюсь.
– С добрым! – внезапно говорит Анна, и я вздрагиваю, только сейчас понимаю, что она стоит возле плиты и варит что-то в кастрюле. Пахнет супом, – день уже, вообще-то. Выспались? – откладывает половник, идет к дочери и машинально вытирает ее чумазое личико полотенцем.
Я смотрю на эту красотку, такая лапочка. Темненькая, в папу, наверное, дочки часто похожи на папу. У Анны волосы русые, прямые, а у крошки вьются. И глазки темные в отличие от серых маминых.
– Да, Анна, спасибо вам большое, что приютили нас. Вы спасли нам жизнь, – нет предела моей благодарности перед этой женщиной. Наши соседи не торопились предложить нам кров среди ночи, а она даже не возразила. – Мы вам так обязаны.
– Пожалуйста, – вежливо, но словно недовольно отвечает она.
– Можно на «ты»? И вы меня тоже называйте, я Таня.
– Я в курсе, – забирает почти пустую тарелку у дочки, отворачивается к раковине и моет ее.
Уровень моей неловкости растет как на дрожжах.
– А… где Костя? Опять куда-то ушел?
– К пожарным сказал поехал, там какие-то бумажки должны дать. Я не знаю, – разворачивается, встает, уперевшись бедрами в столешницу за спиной, складывает руки на груди.
Она чуть старше меня, ей на вид лет тридцать пять или около того, чуть полней, но фигура для женщины, родившей троих, по-своему даже красива и женственна. Лицо без грамма косметики, волосы тонкими антенками топорщатся в стороны, те что не затянуты резинкой в хвостик. Наверное, все мамочки троих детей выглядят так в субботу утром.
Ой, нет. Днем.
Я нервно облизываю губы и машинально приглаживаю свои растрепанные локоны, от чужого шампуня и без бальзама они сильно завиваются и топорщатся. Но она следит за каждым моим жестом, и я будто горю под ее взглядом.
– Мне ничего не просил передать? Костя.
– Нет.
Боже, что же так неуютно мне от нее? Почему она на меня так смотрит? Мы незваные гости. Да. Скорей всего мы очень мешаем, и у нее от этого какие-то планы нарушились. Или ей тоже жутко неловко принимать у себя начальника и его жену.
– Ваш муж… он на работе? – спрашиваю осторожно, а она наклоняет голову набок и почему-то не отвечает. – Не хотелось бы его стеснять… мы, наверное… – Осекаюсь. А что мы «наверное»? Пойдем в ночлежку к бомжам, чтобы вам было удобней? Опять несу какую-то чушь. Господи, ну что за стыд и позор?
– Дети! Обедать! – вместо ответа кричит Аня, и я подпрыгиваю на стуле от неожиданности.
Она начинает суетиться, достает тарелки, наливает в них суп. Из комнаты прибегают двое мальчишек и тормозят, увидев меня на кухне. Большой смотрит с подозрением, а маленький сразу же корчит недовольную мордашку.
– Тетя села на мое место! – указывает на меня.
– Сядь к сестре! – резковато отвечает Аня и расставляет тарелки на столе, режет хлеб.
Я понимаю, что обед не для меня, тарелок только две и встаю со стула.
– Прости, пожалуйста, садись, конечно, – уступаю ему, и Ваня тут же запрыгивает на стул, подтягивает к себе тарелку.
Второй… Кирилл, кажется, обходит меня медленно и очень странно смотрит. Может, у меня на лице что-то? Что на меня все так смотрят? Я машинально вытираю кожу на щеках, вокруг рта, ничего не понимаю.
– Если вам нужны игрушки из большой комнаты, – пытаюсь наладить с ними контакт, – вы не стесняйтесь, заходите и берите…
– Руки мыли? – снова резковато звучит от Ани.
Дети вроде поворачиваются к ней, чтобы ответить. Но тут слышится щелчок замка на входной двери, все головы резко туда. Прихожая видна из кухни напрямую.
– Папа! – срывается со стула Ваня. Старший тоже бросает все, чтобы метнуться встречать.
– Ваня! – вскрикивает Анна и дергается за ними.
Ну вот, хоть с отцом семейства познакомлюсь, а то неудобно без хозяина тут… запахиваю халат туже, поворачиваюсь и замираю. Сердце спотыкается, а язык прилипает к небу.
В прихожей стоит только Костя, а мальчики повисают на нем, вцепляясь в ту самую незнакомую кожаную куртку.
На лице мужа болезненная гримаса, словно кто-то наступил ему каблуком на ногу. Или нож вставил в сердце и провернул. Как мне…
– Ань, ну я же просил.
