Фальшивый муж для мамы Снегурочки - Инга Максимовская
— Уже нет, — дергает он плечом. Сидит на краешке кровати и видимо раздумывает, не сбежать ли. — Думал, что люблю. Она красивая снаружи. А внутри оказалась...
— Сколько времени у тебя было, чтобы это понять?
— Бесконечно много. Я сегодня купил свою жизнь обратно. Допрос окончен?
Куда там. У меня только еще больше вопросов стало, и все они роем гудят в моей голове. И сердце колотится так, что кажется Тим его слышит.
— А меня...? — самый важный вопрос слетает с языка. И я замираю в ожидании ответа.
— Что тебя?
— Любишь?
— Лена...
Он поворачивает голову. Смотрит прямо мне в глаза, и я вижу в его взгляде что-то темное, что-то нечитаемое. У него нет ответа. Но ведь просто так же не прощают предательство, и не впускают обратно в свой дом и в сердце. Она странный и непонятный. И я его... Я помню что любила своего мужа. Я его очень любила, а потом... Что же произошло потом?
— Можешь не говорит, Тим. Но, знаешь, я помню, что была счастлива с тобой. Вот ничего не помню, а ощущение осталось.
— Я не знаю, что сейчас чувствую. Но я страшно боюсь за тебя и малышку. А еще... Наверное да, я тебя... Черт, Лена...
— Ложись, — я шепчу тихо-тихо. Смотрю, как он устраивается на краешке кровати, которая сразу становится крошечной. И я так хочу прижаться к этому сильному великану, но он словно невидимую стену возвел вокруг себя. Делает вид, что спит, но я знаю точно, он так же как и я борется с мыслями в своей голове.
Глава 28
Тимофей Морозов
— Да, брат Тимон, а кому сейчас легко? — хмыкнул Семен, поморщился, сделал глоток из исходящей паром чашки.
Не легко. Очень даже тяжело. Сегодня я проснулся обвитый ее ногами, руками, и не хотел вставать. Не хотел, мать его. И эта ее чертова пижама, смешная такая, плюшевая, медвежачья. Даже она не спасает меня от реакции моего чертова организма на эту женщину. Чужую женщину.
— Я бегать начал. Вскакиваю с утра с кровати, душ ледяной, а потом бегу как лось от пожара. Очень хорошо помогает очистить голову от ненужных желаний. Действенный способ выгнать из себя гребаного извращугу. Черт. Черт, черт, черт. Семен, я скоро рехнусь. Что делать то?
Кофе мерзкий. Похож на жидкую грязь. По вкусу тоже адская дрянь. Но бодрит, тут не поспоришь. После трех километровой пробежки весьма недурственно выпить болотной жижи, воняющей хлоркой, а совсем не благородным зерном.
— Палки купи, — хмыкнул поганец Пилюлькин. — И не зови нечистого то. Ну его. И так вокруг тебя полно копытных.
— Какие еще на хрен палки? — я не рычу, стону. Устал чертовски.
— Для скандинавской ходьбы. Так у тебя не только ноги работать будут, а и плечевой пояс. Надо же что-то чтоб хоть нормально функционировало, если ты с двумя своими головами никак не справишься. Ну и новое направление откроешь, скандинавский бег на длинные дистанции. Глядишь, новое направление в спорте откроешь, — хохотнул доктор Сема. Не понятно только, что его так забавляет. Мне не смешно совсем, ситуация патовая. А я влип, как тот очкарик. И если не рехнусь, то превращусь в маньяка, бегающего в плаще по парковым зонам с гребаными палками в лапах и копьем наперевес. Блин, пижама еще эта чертова. Я скоро начну медведей вожделеть. И...
— Сема, блин, я думал ты мне совет дашь нормальный.
— Тимон, совет то тут один, — теперь мой новый друг серьезен и собран. И я знаю, что он сейчас скажетэ. — Но мы оба понимаем, что это не вариант, ведь так? Так что терпи, казак. Кстати, дамочку осмотреть бы надо. Роды были тяжелые. Да и ребенка то на учет стоит поставить, мало ли. Младенцы болеют часто, и очень неприятно.
— Сем, я блин не знаю, что мне делать. Но, боюсь, долго не выдержу. Мне кажется, что я зарываю себя все глубже. Вчера вот фотки Степка нам замастырил свадебные. Столько восторга было, ты бы видел. Даже то, что платье на ней было, по словам Томы, дурацкое, ее не расстроило. Я задолбался врать. Я же не умею совсем. И Вовка... Он перенимает модель поведения. Я учу сына быть лжецом. Хреновый я отец. А девочка... Настя. Она мне улыбается, и... Ты не представляешь, что я чувствую при этом. А когда она ручками машет и смеется... Черт, я за камерой бегал. Я не понимаю, что происходит вообще. Сем, что это?
— Не ври Тим, ты знаешь, что это. Принять не можешь только. Влип ты, очкарик. И я тебе скажу, это прям вот очень нехорошо.
— Спасибо, поддержал, — хмыкнул я, резко поднялся со стула. — Ты ошибаешься Сэмэн, я не влюбился, если ты на это намякиваешь.
— Обиделся, значит? Ну-ну, невлюбчивый ты наш. Только себе то хоть признайся, что ты чувствуешь то, чего боишься. Знаешь, время все по своим местам расставит. Вот только пострадавших надо будет выносить, и я бы не хотел этим заниматься.
— Тебе не придется, фантазер. Я выполняю то, за что мне заплатили хорошие деньги. Честно и качественно. И нет, я не обиделся. На дураков не обижаюсь. Просто мне еще в магазин надо за смесью, памперсы закончились. Там оказывается есть размеры, прикинь. Вовка когда был младенцем, я не заморачивался особо. А тут...
— А тут ты просто выполняешь работу, я понял, — усмехнулся Семен. Дать бы ему по слишком умной морде, да не за что, блин. НЕ ЗА ЧТО. Потому что...
Памперсы, смеси, две соски, присыпка, масло для младенцев, упаковка воды, Вовке яйцо с сюрпризом. И погремушка. Яркая такая погремушка, серебряная, аж слепит. Почему-то мне страшно ее купить хочется, хотя в списке, написанном ровным, каллиграфическим почерком, не значится игрушка в форме серебряного котенка на палочке, стоящая, как коляска, о которой мне все уши прожужжала женщина в плюшевой пижаме.
— Это брендовая игрушка, для подарка, скорее. Ну на память там, она вечная. Есть подешевле, — улыбается миловидная продавщица, выкладывает передо мной обычные гремящие пластмасски.
— Мне нужно на память, — шепчу я, вдруг осознав, что скорее всего у меня ничего не останется от этой чертовой памяти, кроме игрушки. И что я буду делать? Сука, Сема прав, я окончательно потерял голову от женщины, которая крепко меня обвила своими длинными ногами и тонкими руками. Как путами, оковами.
И я домой иду не сразу. Сижу как дурак на качелях,
