Тебя одну - Елена Тодорова
Бабушка всегда говорила, что в моменты сильных переживаний нужно пить воду. Вода смывает все — боль, страх, слезы. Возвращает равновесие.
«Забыла об этом», — признаю я с грустью.
— Ами, — выдыхает Мира на удивление ласково.
Учитывая, что это всего вторая наша встреча, это кажется странным. Но еще больший шок вызывают… объятия.
Меня вечность никто не обнимал.
Я не позволяла.
И вот сейчас… Внутри меня что-то трещит, и глаза наполняются горячей влагой.
— Если ты переживаешь из-за того, что сказала Роза Львовна, то знай: Мадам лукавит, — сообщает, поглаживая меня по спине.
«Хватит!» — протестую мысленно, всей душой отторгая это внезапное тепло.
Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.
Я не заслуживаю близости.
А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.
— Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, — не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. — Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц — с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!
— Прикуси язык, Мира, — резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. — Эта информация не для обсуждений.
— Я просто… — начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.
Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.
На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки — часы, браслет, запонки и печатка — все в его облике подчеркивает влияние и власть.
Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.
— Эта девочка с первого выступления произвела фурор, — заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. — В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.
Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.
Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.
— Она не просто танцует, — продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. — Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», — в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. — Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.
Меня словно обливают кипятком.
Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!
Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.
— Думаете, потянет, Петр Алексеевич? — в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.
— Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.
— Хм, — выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. — Недурно.
— И главное, — выделяет мужчина внушительно. — Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.
Горячий прилив крови к лицу затопляет меня чем-то горючим. Вспыхиваю, словно превращающийся в труху деревянный столб времен инквизиции.
— Ну что, слышала? — голос Мадам холодный и резкий. — Придется соответствовать своему ценнику.
— Я не товар, — не выдерживаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов.
Мадам хмыкает. Ее мерзкая усмешка становится шире.
— Ты то, что приносит деньги, детка, — бросает она небрежно. — А деньги — это все, что здесь имеет значение.
Эти слова бьют под дых. Уничтожают все шансы сохранить достоинство. Внутри меня кипит ярость. Но я упрямо остаюсь невозмутимой внешне, не позволяя никому увидеть свое поруганное нутро.
Дверь захлопывается. В гримерке вновь воцаряется тягостная тишина. Тягостная, но непродолжительная. Спустя неполную минуту она нарушается едким шепотом и неприятными смешками, сопровождаемыми косыми взглядами.
— Ммм, звезда, — с кривой улыбочкой бросает Фрида, попутно важно поправляя макияж.
Аврора, не удостаивая меня взглядом, завистливо хмыкает.
Я притворяюсь, что мне плевать. Но внутри все равно разрастается негодование.
Разве я сама этого хотела?
Едва Аврора отправляется на сцену, а Фрида скрывается в ВИП-зоне, я аккуратно наседаю на Миру по незакрытым вопросам.
— Эта девушка, которая забеременела… — обычно я в диалогах, как слон в посудной лавке, но в этот раз захожу деликатно. Выдерживаю все нужные паузы. Голос сохраняю нейтральным. Попутно занимаюсь своими делами — сменяю костюм и берусь за обновление макияжа. — Мне показалось, или о ней нельзя говорить? — задавая вопрос, внимательно слежу за реакциями Миры через зеркало.
Она дергается и мажет помадой мимо контура губ.
— Черт… — выругавшись, спешно тянется за мицеляркой и ватным диском. Движения торопливые и резкие. Ряд бутылок с глухим стуком опрокидываются. — Черт… — снова шипит. Поймав мой взгляд, тут же пытается улыбнуться. Но улыбка эта нервная. Глаза выдают страх. — Не то чтобы прям нельзя… Просто мы не сплетничаем друг о друге. Не судим, — выдав очевидную ложь, тяжело сглатывает.
— Я не собираюсь никого судить, — заверяю сдержанно. — Но раз уж я здесь, не хотелось бы быть тем единственным человеком, который существует в неведении. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо вздыхает Мира, и в ее голосе слышится неприкрытая грусть.
Это только усиливает мое беспокойство.
— С ней случилось что-то плохое? — дожимаю осторожно.
И замираю, боясь услышать ответ.
Мира мотает головой.
— Нет… С Беллой все в порядке.
И тем не менее на ее выразительном лице отражается жалость.
— Просто она оказалась в трудной ситуации, — продолжает Мира после короткой паузы. — Работать больше не может, денег нет. А этот… — ее голос срывается, но она быстро берет себя в руки. — Ублюдок, от которого Белла залетела, сказал, что это не его проблемы.
— А чьи же? — невольно вскипаю я.
— Не знаю… — в этот раз
