Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме - Иман Кальби
Ты ведь тоже тут не по доброй воле, милая… Только ты создана убивать, а я… спасать… Вот вся наша разница…
Снаружи кто-то роняет зерно в песок. Птица взлетает — и этот взмах крыльев звучит громче любых слов. Это сигнал для хищницы…
Скалится. Ее усы дрожат, клыки появляются меж черных десен. Она делает шаг — и я закрываю глаза.
Сейчас будет больно… Смерть не быстрая. Чудовищная.
Возможно, я часами буду истекать кровью.
Отец рассказывал, что в древние времена на территории Сабы изменщиков карали именно так- сначала их тела терзали кошки, потом доедали стервятники. Брошенные в пустыне ошметки человеческой плоти, не достойные того, чтобы быть погребенными до заката, они становились духами, странствующими по желтому безмолвию. Без упокоения. Без надежды…
Я закрываю глаза. Перед мысленным взором- молодой Хамдан. Мы сидим на веранде нашего загородного дома в Подмосковье, играем в русское лото, смеемся… То и дело переглядываемся, пряча свой интерес от всего мира, но не друг от друга… Как жестоко судьба сыграла с нами в лото… на его поле выпали все цифры- дав ему власть. На моем- ни одной…
В этот миг раздается грохот — крик, звон железа.
Что-то острое рассекло воздух. Толпа вскрикнула.
Кошки отскакивают, шипят, прижимаются к решеткам.
Запах ладана сменяется гарью — кто-то бросил горящую тряпку к клетке. От того кошачие начинают жалобно орать и метаться. Жар и дым смешиваются, и я падаю на колени.
Сквозь гул слышу голос. Один, резкий, властный.
— Довольно.
И все стихает.
Сквозь дым я вижу, как к клетке подходит мужчина в черном, лицо наполовину закрыто платком.
Его глаза — такие же, как у кошек: хищные, настороженные, но живые. И я их знаю… Ихаб…
Он подает знак. Стражи не смеют спорить.
Ключ звякает в замке.
Я не понимаю — казнь прервана? милость? игра?
Стою на коленях. Одно отчаяние сменяется другим.
Меня рассматривают. Медленно, властно, вальяжно…
Его ноги широко разведены. Бутсы в пыли. На руке, сжимающем кинжал, кровь. Он поднимает сталь и проводит ее острием по моей коленке, ведет выше- по груди. Не надавливает, но и не нежничает…
Наши глаза пересекаются.
— Сегодня ты живешь, русская. Песок еще не насытился твоим дыханием. А я — усмехается он, отодвигая клинком ножа край никаба с лица, — не рассмотрел твое тело и не вкусил его…
Глава 26
— Куда мы едем? — спрашиваю я Ихаба, когда кортеж выезжает на магистраль, утопающую с двух сторон в бескрайних песках. Их так много.
Кромка асфальта неровная. Ее волнами заносят дюны, красноречиво намекая, что именно пески здесь- единственные властители всего сущего.
И человек может сколь угодно внедрять сюда свою цивилизацию, пытаться обуздать природу, но пустыня все равно победит.
Мы на заднем сидении. Я полностью закрыта никабом. Это вариант, который называется буркой- когда даже на глазах сеточка. Она блерит вид, делает пейзаж ее более темным и размазанным.
Таким же темным и размазанным предстает передо мной и Ихаб.
— Откуда ты выучила арабский, женщина? — спрашивает он меня с интересом, совершенно игнорируя вопрос.
— Так получилось, — отвечаю сдержанно и отвожу глаза. Ему не следует знать правды. В нашем случае правда способно еще сильнее закопать в пески.
Сердце словно бы вынули и оставили на обочине у дворца. Я не знаю, что с Хамданом. Мне тревожно, страшно, боязно… Возможно, было бы лучше сгинуть в песках в ту самую первую роковую ночь, когда меня вывез в черное безмолвие Аккерт. Возможно, тогда бы удалось избежать еще большего отчаяния, а оно ведь везде, повсюду…
— Поспи, Виталина. Через два часа мы будем на месте. Впереди бессонная ночь…
Я беспомощно откидываюсь на кресле.
Понимаю, что в одном он прав- я реально беспомощная тут. И никак не могу ни на что повлиять…
Меня увозят. Не в ту сторону, откуда можно вернуться, а туда, где песок встречается с воздухом и домов почти нет…
Когда открываю глаза, даже сначала пару раз моргаю. Это не мираж? Только один дом, как корабль из стали и стекла, застывший в пустыне. Я все еще в машине, но Ихаба тут уже нет. Как только я просыпаюсь, водитель делает кивок и мою дверь открывают. Они не крадут меня в ночи, как в старых книгах; все по-взрослому, по-деловому. Сопровождающая стража, вежливый жест, без лишних слов. В голове играет хладнокровный механизм: надо сохранять силы, надо смотреть, слушать, запоминать.
Дом не похож ни на дворец, ни на лагерь. Это хай-тек: стекло, сталь, воздух внутри кажется печально прохладным, как в музее, где экспонаты трогать нельзя. Но снаружи — пустыня, редкие кусты и ночное небо, черное и бесконечное. Контраст режет. Комната, в которую меня ведут, продолжает эту тему: минимализм и роскошь одновременно, ровное освещение, мебель без лишних деталей, как будто паника от всего лишнего здесь издавна выжжена.
— Отдыхайте, — говорит закутанная в черное женщина, — вечером за вами придут…
Я остаюсь один на один с неизвестностью.
На краю кровати лежит платье- темное платье, простая, но дорогая ткань, приятно касающаяся тела.
В нее и переодеваюсь, когда вечером меня приводят на ужин. Стенка из стекла открывает вид на пустыню, где под луной кажется, что песок сам светится. За столом — Ихаб. Он сел напротив. Кроме нас в огромном зале никого, но я точно знаю- каждый сантиметр здесь пышет настороженностью в мою сторону… Пусть антураж здесь совсем иной, чем во дворце Хамдана, но напряженность в адрес чужачки та же.
— Здравствуй, Виталина. Надеюсь, тебе понравится кухня Юга моей страны, — кивает на стол, — угощайся. Это мясо. Немного адаптированное под европейский флер. Я много лет жил в Европе и не готов полностью отказываться от ее благ.
По антуражу оно и видно…
Я начинаю для вида что-то клевать. Нет аппетита. От слова совсем.
— Ты из России, — говорит Он внезапно, не церемонясь с началом беседы. — но не просто девочка, прилетевшая мотыльком с Севера в поисках счастья на Юг… Мне интересно… Очень…
— Моего мужа захватили в плен. Я не искала тут счастья.
Он усмехается.
— А если копнуть глубже? Что тебя связывает с Хамданом?
— Россия, — отвечаю максимально пространно… — Он жил там. Мы… пересекались.
— Твой отец руководил протекторатом… Значит, ты не бродяжка…
Определение колет. Высокомерное, пафосное…
Он считывает раздражение на моем лице.
Потом улыбается широко
— Давай о России… Я тоже
