Одержимость Тиграна. Невеста брата - Ася Любич

— Где Аня?

— Ермолина там, разбирается, — говорит Наира, уклончиво поднимая глаза, будто уже догадывается, что её сейчас жёстко выдернут в реальность.

— А ты не подумала, что не стоит её оставлять в кабинете с сейфом, полным выручки? Или вообще допускать к документам?

— Тигран, она же у нас работает.

— А тот, кто ворует, у нас не работает? Что ж ты у меня такая наивная, — дал бы… руки сводит, как будто мышечный спазм от недовольства. Отворачиваюсь и иду в кабинет, бросая на ходу:

— Займись клиентом.

Она покорно кивает и уходит, тихо, как собака, отведшая взгляд после крика. А я думаю, что единственная женщина, от которой хрен дождёшься покорности — это Аня. Я запретил ей общаться с Алиной — она меня игнорирует. Запретил далеко отходить от магазина — но эта пигалица мотается на другой конец города, как будто ищет повод меня выбесить. Я каждый день думаю о том, что она может сорваться и сбежать. А теперь у неё будет рычаг управления, потому что только дурак не поймёт, что мы ведём чёрную бухгалтерию. Я, конечно, договорюсь, но при желании можно натравить проверки на все мои проекты, а мне это нахуй не сдалось.

Открываю дверь — скрип металла по металлу режет ухо, как скрежет ножа по стеклу. И тут же взгляд спотыкается о задницу в обтягивающих джинсах, которые словно вторая кожа липнут к телу. Джинса натянута, как на глиняной статуэтке, каждая мышца под ней — как вылепленная. Даже можно высмотреть её сладкий вареник, вкус которого до сих пор на моём языке — пряный, терпкий, возбуждающий.

Она стоит над столом, нагнувшись и что-то сверяет, считает на калькуляторе, выписывает на отдельный листочек. Свет от настольной лампы падает на её волосы, делая их медными, почти рыжеватыми. Она сосредоточена, прикусывает губу — и всё внутри у меня сжимается.

Она покорно кивает и уходит, а я думаю, что единственная женщина, от которой хрен дождёшься покорности, — это Аня. Я запретил ей общаться с Алиной — она игнорирует. Запретил далеко отходить от магазина — мотается на другой конец города.

Я каждый день думаю о том, что она может сорваться и сбежать. А теперь у неё будет рычаг управления, потому что только дурак не поймёт, что мы ведём чёрную бухгалтерию. Я, конечно, договорюсь, но при желании можно натравить проверки на все мои проекты, а мне это нахуй не сдалось.

Открываю дверь, и взгляд сразу спотыкается о задницу в обтягивающих джинсах — ткань облепляет её тело, как вторая кожа. Каждая мышца играет под ней, как под тонкой шёлковой простынёй. Даже можно различить контуры её сладкого вареника, вкус которого до сих пор на моём языке.

Она стоит над столом, нагнувшись, сверяет что-то, считает на калькуляторе, выписывает цифры на отдельный листок.

— Ещё полчаса, Наира Мухамедовна. Я почти…

— И давно ты заделалась бухгалтером? — хлопаю дверью, и эхо с гулким стуком расходится по кабинету, как выстрел. Захлопываю замок на ключ, щёлчок — словно щелбана по её свободе. Не стоит так делать, знаю, но тело ноет от нехватки эндорфина, источником которого теперь является эта наглая жопа. Больная зависимость — сладкая, липкая, как патока.

— А давно ты женат? — не поворачиваясь, бросает она, будто нож через плечо метнула.

— Ты не знала? — мой голос сухой, как наждак.

— Как-то не думала, что женатый мужик будет проводить со мной каждый божий день, — отвечает холодно, почти без эмоций, как будто она — не я, а прокурор, с которым у меня разборка.

— Ты могла спросить. — Я делаю шаг вперёд, чувствую, как пол трещит подо мной от сдерживаемой ярости.

— Интересоваться твоей жизнью — как минимум подозрительно, — выписывает она новый набор цифр, будто я перед ней — не мужчина, с которым она делит воздух и постель, а просто один из пунктов в тетради. — Вот тут. Смотри. Мелочи вроде, но стабильно уже несколько месяцев.

— Кто? — голос хрипнет. Встаю ровно за ней, и запах её волос — шампунь с чем-то цветочным и злым, — бьёт в нос, как плеть. Упираюсь руками в стол, чуть толкаясь стояком в задницу. Дыхание рвётся из груди, будто я не дышал с того момента, как увидел её.

Аня моментально реагирует — молния. Но вместо того, чтобы закинуть мне руки на шею, как это бывало, она резко сползает вниз и отходит на другую сторону стола, словно ставит между нами линию фронта.

— Не понял. — В горле встаёт рычание.

— В соседнем зале твоя жена. Она хорошая женщина.

— Какое это имеет значение? — я почти рычу.

— Ты обманываешь её.

Желание поймать вора отходит на десятый план, растворяется, как дым. Первые десять занимает, блядь, эта сука, возомнившая, что может мне указывать. Она — как проволока под кожей, раздражающая, болезненная, притягательная. Она словно понимает, какую чушь сморозила, дёргается в сторону, но я делаю шаг — один, тяжёлый, решительный — и вжимаю тонкое тело в стену. Пальцы жгут, как плети, когда касаются её талии.

— У тебя от регулярного секса настолько потёк мозг, что ты решила, будто можешь мне указывать? А может быть, ты забыла, что должна мне хуеву тучу денег? — голос режет, как стекло. — У нас договор, и никакая жена на него не влияет. Поняла?

— Договор, да, — поджимает она губы, сквозь зубы, как будто сдерживает то, что давно хочет сказать. — Ты почти месяц о нём не вспоминал.

— Главное, чтобы ты не забывала, кто ты такая, и свои обязанности. Это, — дёргаю пальцем в сторону бухгалтерских книг, — не твоя работа. И я больше не хочу слышать, чтобы ты сюда приближалась. Поняла?

— Можно подумать, мне это надо… — бурчит она, но взгляд её в этот момент — как у волчицы в капкане.

— Не слышу. Ты поняла?

— Поняла! — орёт мне в лицо, как пуля выстреливает звук — горячий, гневный, больной. И тут же получает пощёчину. Звук шлепка — звонкий, как удар по грифу гитары. Выбесила, сука.

— Ещё раз повысишь на меня голос — будешь ходить с кляпом во рту. Посмотрим, что тогда твои друзья скажут. А теперь пошла и села в машину.

Она держится за щеку, пятна румянца расплываются на коже, как ожог. Смотрит на меня волком — тихо, не рыча, но с ясной