Годовщина развода. Растопить лёд - Полина Измайлова
Выглядит измученным.
— Лерочка, иди к папе, — зовет он, видимо поняв, что от меня не дождется ничего доброго.
Дочка смотрит на меня вопросительно, я киваю — пусть подойдет.
— Папа! Я соскучилась!
— Я тоже!
Она летит в его объятия, я растерянно опускаю глаза, крепче прижимая к себе сына.
Конечно же, она соскучилась. Она не перестала любить папу.
Он родной, он любимый, для нее он не предатель.
Дети не мыслят такими категориями.
И я не имела права навязывать ей эту мысль, что папу надо вычеркнуть из жизни. Я, как жена, вычеркнула, но она его ребенок, его плоть и кровь.
Они должны поддерживать отношения. Это важно как для мальчика, так и для девочки…
Девочки…
Мысль о старшей дочери жжет как каленое железо.
И едва Артём и Лера размыкают объятия, как я спрашиваю:
— Когда мы поедем в больницу? Как Василиса? Что с ней?
Артём улыбался, а теперь улыбка стекает с его лица, как дождевая вода по стеклу. Он отводит взгляд. И сердце у меня готово остановиться.
Он что-то скрывает? Боится мне сказать?!
Или… или он прячет глаза, потому что в них я увижу вину?
Вину за то, что он, в мое отсутствие, довел дочь до больничной койки.
Он и его любовница. Эта Аделина, будь она неладна.
Я снова проваливаюсь в воспоминания.
Они так и кружат в моей голове, как черные вороны. Темные, неприятные, болезненные.
Как я всё же подала на развод.
Как бы Артём ни уговаривал, я была непреклонна.
Я считала, что у нас уже нет семьи, я не подпускала его к себе.
Не хотела говорить, обсуждать измену, обсуждать будущего малыша.
Я попросила его оставить меня в покое, чтобы я спокойно выносила ребенка.
Артём внял моим просьбам, съехал.
Я подозревала, что к ней, но проверять не хотела, ничего не спрашивала.
Оберегала себя от неприятных мыслей.
Мне помогала мама, иногда было так тяжело, что я не могла даже рукой пошевелить, так что ее помощь оказалась как нельзя кстати.
Никогда не знала, что можно заболеть от тоски, от горя.
Как и не знала, что боль могут причинить самые близкие.
Как и то, что это был не конец. Не самый черный день.
Самое страшное случилось, когда я не обнаружила вещей Василисы в ее комнате.
Меня словно каленой иглой прокололо, чуть не свихнулась, сразу же ей стала звонить.
Она взяла трубку как ни в чем не бывало.
— Я уехала жить к папе. Мне с ним будет лучше, — заявила она тогда.
Что сказать, я не знала. И уже совсем не понимала свою дочь.
Как подступиться. Как разговаривать. Как подобрать к ней ключик.
Господи, как она стала такой взрослой в тринадцать лет?
Неужели в ее тринадцать она уже не нуждалась во мне?
Почему она видела во мне исчадие ада? Как ее могли так настроить против меня?
Я не знала, как воевать с собственной дочерью.
И с кем воевать за собственную дочь.
Как добиться ее любви. Как ее вернуть!
Артём уговаривал дать ей время, а потом…
А потом мы встретились у здания суда.
Он серьезный, я уже с приличным животом — нам всё давали и давали время на примирение, и Артём не давал мне развода.
А я не понимала — зачем? Зачем он мучал нас этими проволочками?
Отсрочить неизбежное ему всё равно не удалось.
Мы развелись.
И получив заветный вердикт, я решилась на еще один трудный и важный разговор.
Я давно хотела обсудить с Артёмом опеку над детьми, но понимала, что это еще сильнее затянет развод. А мне хотелось получить свободу.
Я физически задыхалась от понимания, что я всё еще жена Артёма. Не хотела иметь с ним ничего общего. Хотела сменить фамилию. Мне казалось, что, получив свободу, я смогу дышать свободнее.
Но опека...
В итоге я решила пойти на хитрость. Сначала развод, а потом разговор о том, где и как будут жить дети.
— Нам нужно обсудить опеку и место проживания Василисы, — сказала я так холодно, как только возможно, потому что она всё еще жила с ним.
— Василиса… она… она уехала в Москву.
— Что?
Глава 9
Смотрю на мужа сейчас, в реальности, в настоящем, и не могу избавиться от призраков прошлого.
От боли.
Я спрашиваю про Василису, а он… Он делает шаг, переводит взгляд на сына.
— Ну, привет, чемпион, узнаешь отца? Или забыл совсем?
Слова Артёма вызывают во мне почти неконтролируемую агрессию.
Хочется спросить — почему он должен тебя узнавать? Ты видел его за этот год всего несколько раз.
И именно ты виноват в том, что Игорёк родился раньше срока.
В тот злополучный день. День развода.
Когда Артём признался мне, что отпустил Василису в Москву.
Эта новость меня настолько шокировала, что у меня просто не было слов.
Слов не было. Был страх, ужас, ярость.
И боль.
Дикая боль, сковавшая мой живот.
— Снежка, что…
— Ребенок…
Только это могла тогда прохрипеть.
— Я отвезу тебя в роддом.
— Вызови “скорую”.
— Я сам, так быстрее.
Дальше всё было как в тумане. Он гнал. Нес меня на руках в приемный покой.
Суетились врачи.
Потом пришла мой главный доктор. Резко всех осадила.
— Будем рожать.
Схватки были болезненными. Такого с девочками я не испытывала.
Тогда я рожала вместе с Артёмом, он держал за руку, помогал.
На этот раз я не хотела его видеть.
— Уйди.
— Снежка, пожалуйста.
— Уйди я сказала! — Мой дикий крик напугал всех. — Ты мне никто. Мы развелись! Ты… Ты у меня дочь украл, к сыну я тебя на пушечный выстрел не подпущу!
— Спокойно, мамочка, силы бережем. А вы… выйдите.
Родила я быстро.
Когда мне на грудь положили моего мальчика — заплакала.
Нет, не от боли или горя.
От счастья.
От счастья, что он у меня есть!
Мой сын!
И больше никакие мужчины мне не нужны. Я родила себе идеального.
Артём просил разрешения зайти, но я отказала.
Выписывали нас через семь дней.
К счастью, мой малыш, несмотря на то, что родился раньше, по показателям был почти в норме. Стал быстро набирать вес, хорошо брал грудь, не было проблем с дыханием и со стулом.
Доктор нас хвалила.
А я… Я пыталась гнать все мрачные мысли.
Хотя, конечно же, не могла тогда не думать о Василисе.
Я ей писала.
Она отвечала односложно.
Да, в Москве. Живет у Аделины, хотя можно жить и в интернате.
