Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт
Девчушка тонула в гневе так же нелепо, как и в оборках наряда. А я, вымотанная после трёхдневной дороги до столицы, с пустым желудком и мозгами, поджаренными солнцем до корочки, не выдержала и расхохоталась от глупости ситуации, едва не подавившись украденным яблоком.
— Ох, прошу прощения, леди, — выдавила я сквозь смех, — я перепутала вас с передвижной палаткой.
Шутка была слабенькой, но зато я почти хрюкнула, когда новый порыв солёного ветра заставил юбки раздуться до уровня самомнения их хозяйки. Девица залилась краской до корней волос и затряслась так, что рюши на томной груди затрепетали.
И, понимая, что слова закончились, а остатки достоинства унесло тем же ветром, она набрала воздуха и завизжала фальцетом:
— Стра-а-а-жа!
И тут же по её капризному писку ко мне устремились красавцы в синих дублетах — местная охрана порядка, с которой я ещё не успела познакомиться. И не хотела этого делать.
Потому моё яблоко полетело на землю, а я собиралась сорваться на бег, но не успела даже развернуться. Мужчина, на чьём дублете сверкали золотые звёзды, не церемонился: его арбалет взмыл и нацелился прямо в моё каменное сердце.
— Стой. Ещё один шаг — и он станет последним, — произнёс страж ледяным тоном, заставив даже раскалённый воздух дрогнуть.
Очевидно, я была безнадёжна. Ни время, ни проклятия, ни даже страх смерти не могли превратить меня в примерную девицу. Пиетета к высоким чинам во мне не появилось, а язык за зубами я держать не хотела принципиально. Потому и усмехалась слишком широко и спокойно для загнанной в угол.
— Ладно, сдаюсь, — произнесла я обманчиво мягко. — Но надеюсь, вы готовы к тому, что будет дальше?..
Они ещё не понимали, что скоро сойдут с ума, но я знала: их взгляды вот-вот затянет проклятая дымка, и с этой минуты каждый из них будет любить меня так яростно, как может любить только обречённый.
Вот только кто из нас был обречён: они или я?
Глава 2
За красоту и дурное чувство юмора
Я умею выстраивать такую браваду, такой забор,
но внутри у меня так жутко — да вы залезьте.
Я из тех, кто сворачивает десяток гор,
а потом спотыкается прямо на ровном месте.
© Ананасова.
Я царапалась, рычала, билась почём зря в оковах, но бесполезно, меня всё равно бесцеремонно толкнули в сырую темницу и с лязгом захлопнули за мной решётку. Два замка заскрипели один за другим, и страж сухо бросил:
— Подумай над поведением до завтрашнего суда.
Я смотрела на него в полном недоумении: как, скажите на милость, он прошёл весь путь со мной до Цитадели[1] и не свихнулся от проклятия? Не превратился от любви ко мне в маньяка, романтика или чудовище?
Примерно таким, каким стал его напарник с прилипшей сальной ухмылкой на лице. Он привалился к решётке, скрестив руки, и склонил голову набок, мурлыча так, что хотелось выдрать ему язык:
— С такими прелестями ей и думать не надо. И так ясно, что виновна — слишком хороша для этих казематов.
Но страж с золотыми звёздами опалил взглядом друга, который явно находился на ранг ниже, раз у него таких цацок на синем дублете не было.
— На выход, — произнёс он тоном, не терпящим возражений.
И проклятый попятился прочь, как побитый пёс. А старший в последний раз равнодушно прокатился по мне взглядом, но после тут же ушел, бросив едва заметному в поле моего зрения дежурному на посту:
— Не спи, рядовой.
Тот подскочил так резко, что острыми коленями грохнулся о край стола, словно его пронзила молния. Но мгновенно собрался и торопливо стукнул себя кулаком по груди, отдавая честь:
— Есть, сэр! — выкрикнул он слишком громко, так что эхо прокатилось по каменным сводам темницы.
Когда дверь за стражами захлопнулась, выдохнули мы оба: дежурный — от облегчения, а я — от горькой досады.
Учитывая мой послужной список спустя год после проклятия — от наглого воровства до безразлично холодных убийств тех, кто покушался на мою жизнь, — мне было практически смешно, что за решёткой я оказалась из-за задетых чувств богатенькой леди.
Фарс, достойный постановки комедии.
Времени у меня было в избытке, чтобы облизать всю иронию до костей. Крысы, шныряя по углам, выглядели удивительно участливыми — или, может, просто заботились о своём пустом животе, глядя на мою миску.
Так, сидя на холодном каменном полу в сырых, пропахших плесенью казематах, где царил дух безнадёжности и вязкого, как болото, отчаяния, я — от скуки и полного отсутствия выбора — перестала жалеть себя и начала прислушиваться к тому, что происходило вокруг.
Забавным развлечением оказался тот самый парнишка с копной рыжих кудрей: он снова и снова бормотал странные сочетания звуков, выполняя упорно один и тот же набор пассов руками, будто заводная кукла. После каждой попытки он хмурился, тёр конопатый нос и вновь склонялся над громадным фолиантом, распластанным на пыльном столе.
Вот только этот бесконечный галдёж нравился далеко не всем невольным слушателям в тюрьме. Потому один из ближайших к нему заключённых — некий особо волосатый и басистый тип — прорычал из клетки нечто шепеляво угрожающее:
— Ещё раз откроешь пасть, конопатый, я выйду и убью тебя этой сраной книжицей.
Жуткий грохот удара железным кулаком по прутьям решётки должен был бы испугать молодого стражника. Однако тот лишь скучающе вздохнул, а затем вновь забормотал всё те же слова, сопровождая их пассами длинных рук.
Второй удар, громче первого, словно прорвал в парне невидимую плотину. Раздражение взметнулось волной и достигло точки кипения. В следующую секунду с его пальцев сорвался сноп огненных искр, которые змеёй устремились к обидчику.
Рёв задиры вмиг перерос в девчачий писк, когда тот отпрянул от полыхнувшего огня и, разом заткнувшись, забился в самую дальнюю дыру своей камеры. Я же, напротив, подалась вперёд, жадными глазами наблюдая за этим неясным для меня явлением. И, прислонив лоб к ржавым прутьям, с шепчущей осторожностью спросила:
— Мальчик… как ты смог обуздать Хаос[2] своим бубнежом?
Взгляд зелёных, точно летняя листва дуба, цепко впился в мои глаза, цвета полуночной тьмы. Они были оттенка того мрака, что жил внутри меня когда-то и пожирал миры целиком. Теперь же от прежней меня остался лишь зыбкий призрак, который даже этого мальчишку испугать не мог.
Возможно, именно поэтому
