Второе высшее магическое - Елизавета Васильевна Шумская
Разве что не сожрали и не прогнали с места, по разумению начальства, тёпленького, хоть и пригрозили этим.
— Ты, лешачихин байстрюк, куда глядел⁈ Ты мне вот с этими же честными очами докладывал, что никаких одинаковых покойников нет! Так вот, Яросвет свет… тьфу на тебя, четверть часа тебе на собраться и уехать из Царских Гор. Отправляйся в Верхнюю Тишму — и ни ногой оттуда, пока не разрешишь это и лиходея мне в зубах не принесёшь! И не смей без этого даже носа казать! В остроге сгною!
Но хуже всего было то, что ни Олеха, ни Миляя с ним не пустили.
— Езжай, друже, — вышел проводить Тёмный. Рядом с ним топтался Разумник. — Как Славибор Усанович поостынет, сам поймёт, что тебя одного на этакое дело мало, да и пришлёт нас.
— Только быстро он не отойдёт, — Миляй поёжился. — Осерчал больно.
— Не без этого, — кивнул Олех и тут же добавил: — Но для Усановича всё же дело на первом месте. Поярится-поярится да начнёт мыслить здраво.
Яросвет и сам понимал, что друг прав, но что-то царапало изнутри, заставляло сомневаться даже в очевидном. Да и чуйка опять орала: «Поруха, Ярик, поруха!»
Глава 9.1
Так я и шла всю дорогу до общежития, хлюпая носом. Пока хлюпала, нанюхалась утки, а от этого ещё обиднее делалось — я вот вся такая красивая, деловая, с покупками, с заработком, с уткой дарёной, а батюшка со мной, как с дитём нерадивым обошёлся, ну где тут справедливость⁈
Ввалилась в общую комнату — мы её прозвали диванной, поскольку заседали в ней, как турки на совете. Все три соседки уж были дома, как раз чаёвничать собрались, видать, только с лекций вернулись.
— Ты чего это, Велька? — тут же воскликнула Малаша, завидев мою опухшую мордаху. — Обидел кто?
— Да так, — буркнула я. Эх, не сообразила заранее придумать что, а теперь на скаку и не соображу, голова от слёз всё равно что водой наполнена и только булькает. А чего придумывать-то? Одно дело свою прошлую жизнь скрывать, а другое — нынешнюю. Девки-то вон о себе уже все рассказали, я одна мнусь и жмусь, как кухарка на княжеском балу. — Папеньку встретила.
— Всыпал, что ли? — ахнула Малаша. — Зелья надо?
Я молча помотала головой. Поставила котомку с уткой на сундук, а сама подсела ближе к соседкам на лавку. Груня замерла с чайником в одной руке и крышкой от него в другой, а Углеша как раз откусила от сочника, и теперь он выпирал ей щёку, потому что она позабыла жевать.
— Нешто из рода выгнал? — не выдержала Груня.
Я снова мотнула головой.
— Нет у нас такого рода, чтоб выгонять, — сказала и подумала, что наследовать-то мне и так будет нечего, и от мысли этой ещё пуще разревелась.
Малаша бросила на стол лукошко с пряниками и кинулась меня утешать, а Груня забулькала водой и вскоре сунула мне в руки берестяную кружку с чаем.
— А што ж шделал-то? — спросила с набитым ртом Углеша, и тут меня прорвало.
Потекли слова, словно кипяток из самовара, обжигающие. Про будущее я кое-как смолчать смогла, а вот о том, как отпроситься пыталась, к разуму воззвать, убедить, и как получала в ответ только неверие и приказы с грубостью, как маминым здоровьем меня попрекали, о том рассказала до последнего словечка. И том, как решила не прогибаться боле, не склонять голову покорно, а идти своим путём, по своему разумению.
— Знаю я таких, — заявила Малаша, когда мой поток иссяк. — Это они только говорят, что для твоего блага радеют, а сами хотят, небось, чтоб всю жизнь за ними ходила! Вот скажи, они тебе хоть одного приличного жениха подобрали? Такого чтоб хоть со стороны смотрелся хорошо?
Я призадумалась. В этой жизни мне ещё особо и не сватали никого, так, намекали, знакомили при случае. Но всё как-то… кто рожей не вышел так, что смотреть страшно, кто рот откроет — и уши вянут от речей его, а кто ведёт себя так, что бежать от него хочется. А вот в прошлой жизни устраивали и смотрины, и лично приглашали то одного, то другого… Я всё думала, что это я такая переборчивая, никто-то мне не по нраву. А теперь Малаша сказала, и я призадумалась: а правда ли во мне дело? Вот если глянуть хоть, за кого повыходили девки, с кем я в школе училась — так много краше, чем те, кого мне папенька с маменькой сватали. Да и сейчас среди однокашников есть на кого взглянуть. Как же это батюшка так выбирал-то?
— Ты ж у них одна, сестёр-братьев нету? — уточнила Груня, поправляя пенсне. Я кивнула. — Вот они и боятся тебя отпускать. Думают, как только из виду выпустят, взмахнёшь крылышками — и поминай как звали, не вспомнишь даже о семье, а должна-то каждое слово ртом ловить и по звону колокольчика прибегать.
— Да-да, — закивала Углеша. — Мои такие же!
Тут уж я возмутилась: ну какие такие же⁈ У меня нормальные родители, а Углешкины — они же вовсе берегов не видят, словно не в яви живут, а во снах своих чудных.
— Они не такие! — начала я, но Углеша так и смотрела на меня с сочувствием.
— Я пока дома жила, тоже думала, что у меня всё, как у всех, и мы не хуже прочих. А тут вот посмотрела на людей и поняла: не должно так быть. Изнутри-то хаты не видно, чем у ней стены обмазаны. Может, твои и получше моих, да одной дорогой идут. И ты если посмотришь со стороны, увидишь.
Я в ужасе оглядела подруг, ожидая, что возразят они, ан нет, кивали обе согласно.
— Но как же… Они ведь хорошие… — пролепетала я.
— Может, и хорошие, да только пора им глаза разуть, — отрезала Груня. — И увидеть, что дочь их выросла и своё мнение имеет, а кое в чём и получше них разбирается. И пока не поймут этого, ты с ними каши не сваришь.
Я обняла себя за плечи и попыталась вдохнуть поглубже. Разве не права Груня? Разве не так вышло в прошлой-будущей моей жизни? Не то что каши, вообще ничего не получилось.
Малаша одобряюще приобняла меня и произнесла проникновенно:
— Родители завсегда думают, что лучше знают, чем дитятко, даже если дитятку уже с полсотни лет.
Тут я вспомнила, что Малаша тоже сбежала из отчего дома. Правда, странно так сбежала:
