Коляска (ЛП) - Хилл Джо
— Значит, по дорожке для верховой езды?
— Показалось самым быстрым путем, и день хороший для этого.
Гудкайнд поднял подбородок и обвел доброжелательным, оценивающим взглядом покупки Уилли. — Надеюсь, вы не собираетесь есть эти бараньи отбивные без бордо.
— Я бы сочетал его с сира, — сказал Уилли, — но я уже купил почти слишком много. Если я добавлю еще хоть что-то, не смогу донести все это домой.
— О, ну, — сказал Гудкайнд. — Я тебя выручу, сынок. Оставь свои сумки и иди за мной.
Гудкайнд повел Уилли на крыльцо, вниз по ступенькам и вокруг магазина. Позади гравийной парковки стоял каретный сарай. Уилли замешкался у входа, усеянного сеном, но Гудкайнд шагнул в темноту, мимо газонокосилки John Deere. В полумраке Уилли различил стойла, в которых не стояли лошади уже десятилетия. Древняя сбруя висела на ржавых гвоздях.
Он услышал мягкий скрип колес, и Гудкайнд вышел из тени, толкая антикварную детскую коляску. Колеса были комично большими и замысловатыми, почти такими же большими, как шины на десятискоростном велосипеде. Корзина когда-то была выкрашена в небесно-голубой цвет, но краска почти сошла, обнажив серую древесину под ней. Брезентовый верх был покрыт раковыми пятнами плесени. Полотнища брезента почти скрывали матрас внутри, но Уилли мельком увидел его, такой же почерневший и заплесневелый. Когда Гудкайнд приблизился к нему, Уилли почувствовал, как на него накатила дурманящая волна головокружения. В его воображении заиграла старая песня Кэта Стивенса «Here Comes My Baby», и он подумал с каким-то ужасным весельем: Это мальчик!
Он отбросил эти мысли с чем-то вроде обиды. Ему нужен был способ донести покупки домой, и Гудкайнд нашел его для него. Не было в этом ничего больше.
— Вы уверены? Я не хочу брать что-то ценное. Или заразное, подумал Уилли.
— Не думаю, что кого-то волнует это, кроме моли. У меня была мысль починить его и продать когда-нибудь, но к тому времени, как я закончу замену деталей, это будет Корабль Тесея, не так ли? Что было типичным для Гудкайнда. В своей фланелевой рубашке и походных ботинках он выглядел как любой мэнский деревенщина, но потом он мог сделать какое-нибудь замечание об изгнании Овидия таким голосом, что звучал как Иэн Маккеллен.
— Я верну его, — пообещал Уилли.
— И снова нагрузите его! Все это часть моего дьявольского плана удержать вас от покровительства конкурентам.
Как будто там были какие-то конкуренты.
— Полагаю, мне стоит заскочить обратно за своими сумками — и той бутылкой бордо, о которой мы говорили.
— Или сира. Я могу указать вам на хороший.
— В любом случае — я ценю, что вы одолжили мне люльку.
— О, это не люлька, приятель, — сказал ему Гудкайнд. — Это настоящая прогулочная коляска.
четыре
Пока он катил прогулочную коляску, Уилли сначала чувствовал великолепную меланхолию. Колеса не издавали ни звука на сосновой хвое в черном тоннеле из искривленных ветвей. Сначала любовь, потом выкидыш, потом Уилли с одинокой бутылкой красного в детской коляске.
Выкидыш назвали медицинскими отходами, не ребенком. Не было никаких похорон. Ему сейчас, как и тогда, казалось, что должно было быть что-то — какое-то публичное выражение горя по ребенку, которого не было. Он никогда не будет носить этого ребенка на плечах в зоопарке, останавливаясь, чтобы посмотреть, как гиббоны прыгают с дерева на дерево. Он никогда не поднимет мальчика осторожно с заднего сиденья машины после долгой ночной поездки и не отнесет его чрезвычайно бережно в постель. Марианна уже сказала ему, что не сможет пытаться снова, не сможет пройти через это, только чтобы быть разрушенной еще раз. Их любовь закончится с ними.
Вес коляски был в точности как будто под тентом спрятан ребенок. Он посчитал. Их сыну сейчас было бы почти полгода. Лепетал и агукал и размахивал ручками, только чтобы взглянуть на них. Мысль была глотком кислоты. Он не чувствовал, что они потеряли ребенка; он был украден у них, вместе с их мечтами, всей их идеей будущего. Один, в лесу, без свидетелей, чтобы судить его, он мог позволить себе всю обиду, какую хотел. Шагая по дорожке для верховой езды, он мог признать, что было приятно мариноваться в неконтролируемой и немодерируемой ярости.
Он начал долгий подъем в гору домой, и хотя коляска позволяла тащить продукты, это все равно была тренировка. Пот щекотал заднюю часть шеи. Он какое-то время насвистывал — ему больше не казалось, что он в церкви — потом тихонько пел. Старая привычка. Уилли всегда пел про себя, обычно голосом чуть выше шепота, всякий раз, когда был занят бездумным делом. Он пел сейчас монотонно, наполовину сердито, наполовину комично.
— I got the blues, I feel so lonely , — пел он. — I’d give the world if I could only . Он пел бы своему ребенку точно так же каждый раз, когда они гуляли вместе. — Baby won’t you please come home? I have tried in vain, evermore to call your name — И тут он вспомнил, как идет остальная часть песни, и его голос замер.
Ребенок издал низкое, мелодичное гуление. Уилли подумал, что тот хочет услышать еще, и уже собирался начать сначала, когда вспомнил, что ребенка нет. Его пульс участился. Он застыл на месте, его кожу головы защекотало ощущением, которое было отчасти тревогой, отчасти ужасным любопытством.
Гуление повторилось... и он узнал в нем крик горлицы. Он выдохнул, с внезапной слабостью облегчения в ногах.
— На минуту напугал меня, малыш, — сказал он ребенку, которого не было. Какие-то продукты сместились, когда он снова начал толкать. Прямо как младенец, брыкающий ножками.
Он оставил коляску в сарае и понес сумки с продуктами последние сто футов до дома. Было бы неправильно, если бы Марианна увидела его с детской коляской, это могло только вызвать плохие ассоциации. Он найдет причину, чтобы откатить ее обратно в деревенский магазин в другой день.
Ужин прошел на ура. Отбивные были настолько с кровью, что кровоточили.
пять
— Дорогой, — сказала Марианна ему в плечо в два часа ночи. Он вздрогнул, просыпаясь. — Тебе нужно что-то сделать с дверцей для собаки.
— Что? — спросил он. Его голова была мутной от сна.
Она не ответила, уже снова отключилась. Еще через несколько мгновений он тоже потерял сознание, а к утру все это забыл.
шесть
У Марианны были мигрени, и десять дней спустя, первого августа, у нее случился сильный приступ, и она рано после обеда ушла в постель. Ее мигрени были частыми и мрачными с самого начала беременности и продолжали навещать ее в месяцы после потери ребенка. Ее врач говорил, что это гормоны. Сначала ее тело отвергло ребенка; потом оно отвергло ее саму. Несправедливость этого злила Уилли. Ему хотелось кого-нибудь задушить. Бога, возможно. Дайте ему гвоздей — Уилли бы распял несправедливого ублюдка заново.
Он работал в кабинете, бывшей свободной спальне, окно было приоткрыто, чтобы не было душно. Весь день было тепло, но когда солнце приблизилось к краю земли, повеяло прохладой, и, вдохнув, он уловил запах тиса и бальзамической пихты. Он продолжал работать еще минуту, затем резко поднялся и вдохнул, глубоко втягивая воздух в легкие через ноздри. Но как он ни старался, он не мог вернуть тот сладкий, восхитительный намек на хвою. Запах исчез так же внезапно, как и появился... если он вообще был. Если он не просто вообразил его.
Он подумал, не будет ли прогулка в сопровождении здорового глубокого дыхания как раз тем, что нужно, чтобы дать его обонянию новый толчок. За этим последовала другая мысль — мидол не помог от мигрени Марианны, а джин с тоником мог бы помочь, и в деревенском магазине был Bombay Sapphire. Одна мысль о том, чтобы выбраться из дома и отправиться в зеленую тьму дорожки для верховой езды, наполняла его удовольствием. Он жаждал запаха сосновой хвои, которую мягко давили колеса коляски.
