Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart
А Горын между тем продолжал баять:
– Это хорошо, это славно. Значит, так тому и быть. Но не ко времени, ох не ко времени, малыш. – И сквозь вновь наваливающийся туман мне показалась в голосе черепа какая-то дикая тоска. – Ты прости меня, петушок. Еще раз. А пока давай я спою тебе песню. Ты всегда любил песни.
И тут случилось то, чего я не мог себе представить даже в самом ужасном мороке Кощея. Горын запел.
Низким, слегка надломленным голосом, что нет-нет да и давал скрипучую трещину. И от этого слова становились еще жальче, еще печальнее.
– Ливни. Бьются оземь, хлещут словно плети.
Это там. А здесь уют и теплый хлеб.
Здесь ваш кров. Не бойтесь, спите, дети.
Мир жесток. Он нем… оглох, ослеп.
Череп пел, и неслась во мраке пещеры, под тьмой повязки давнишняя тоска, потаенная, глубокая, и веяло от нее чем-то сокровенным, тем, что никому не откроешь, не поведаешь. Болью давней веяло.
– Грозы. Льются слезы, блестки в лунном свете.
Здесь ваш дом. Который стал чужим.
Закрывайте глазки, спите, дети.
Будет мир как прежде… нелюдим…
Горын давно молчал, а мне все чудились отголоски дивных, непонятных слов, несших в себе давно забытый всеми смысл. Будто эхо далекого, невозможно далекого прошлого только что коснулось мимолетно, унеслось вдаль, тронув вечностью, и я там и остался стоять, жалкий человечек, крупичка мира.
– Можешь снять повязку, – раздался тихий голос Горына. – Теперь он спит.
Я сорвал с головы тряпицу и долго смотрел на большой валун посреди просторной ямы, которая образовалась здесь, наверное, много веков назад, вымытая трудягами-дождями. Сверху сюда все же проникал робкий свет звезд, и я мог разглядеть существо, что тихо сопело прямо на камне.
Поначалу я подумал было, что зрение подводит меня, но нет, ошибиться я не мог. Передо мной спал громадный, с добрую свинью, петух. Разве что свернулся он по-змеиному, клубком, обернув себя длинным чешуйчатым хвостом и сложив на спине куцые перепончатые, словно у нетопыря, крылышки. А в остальном обычный кочет с шикарным алым гребнем. Сопит вот, и даже слышно, как во сне тревожно клекочет. Снятся ему его петушиные сны.
Я с недоверием глянул на своего спутника: мол, это и есть ужасный василиск? Хотел спросить, да осекся. Не узнал я Горына. Не было на нем лица, если можно так вообще сказать про костяную голову, а все одно не было. Словно вновь закопали его, вынули нутро да и убили. Никогда не спрашивал я, как закончил свою жизнь череп, и понял, что никогда не спрошу. Много, видать, там было такого, что не стоило трогать.
И я так и стоял, не зная, что делать. Как будто лишним я здесь был сейчас, чужим.
– Пока спит, – вдруг глухо и безучастно заговорил Горын, – возьми две ветки потолще, заостри. Проткни глаза василиску. Лишь они у него уязвимые, все остальное не берет ни огонь, ни булат, ни волшба. Потому и не добраться до Очей, пока он бодрствует.
На миг он замолчал, несколько раз рвано вздохнул и продолжил, собравшись с духом:
– Выколи глаза твари, она и издохнет… А заодно и… этим не достанется. Нельзя, чтобы такая сила вновь по миру гуляла.
Повинуясь, будто еще не окончательно отойдя от диковинной дремы, я воткнул посох в густой мох, устилающий дно ямы, и стал озираться в поисках подходящих веток, когда взгляд мой упал на тусклую стальную полоску, еле проглядывавшую из-под завала каменной крошки, истлевших костей и свалянных перьев. Наклонился и подобрал железяку.
И долго вертел ее в руках, грустно улыбаясь.
– Что, Тютеха, нашел ты своих змеев? – прошептал я, глядя на старый, изрядно уже сточенный меч. Меч, когда-то давно уже виденный мной в маленькой деревушке в руках у местного дурачка. У грозного борца с полозами.
Эвона как, получается.
Пора было вершить дело, потому как тварь передо мной сгубила уже немало люда доброго, и заканчивать это надо было без промедления и сожаления.
Достав свой нож и взяв обломок меча в другую руку, я приблизился к спящему чудищу и приметился для удара…
* * *
Тело василиска Горын наотрез отказался оставлять так, заставив меня сначала тащить оказавшуюся непомерно тяжелой тушу в дальний конец ущелья. А после обломком меча долго копать в твердой каменистой земле схрон-могилу, куда я и сгрудил тушу чудища, засыпав яму булыжниками и ветками. И хоть череп сам подсказал борение супротив твари, но теперь меня не покидало чувство, будто совершил я на глазах у Горына что-то страшное, что-то жестокое. По отношению к нему.
Немного постояли над курганом и пошли прочь.
Меч Тютехи я вонзил в могилу. Все же помог одолеть ворога безобидный дурачок…
Возвращались молча.
То, что на постое разбойников что-то случилось, я понял, еще только выбираясь по каменистому скосу наверх. Не встречали нас дозорные, обычные для каждого ратного похода, не слышно было приглушенного гомона ватажников, не ощущалось присутствия людей. Когда же я смог вскарабкаться на тропу и обошел скрывавшие лагерь валуны, то взору моему предстала страшная картина.
Лагерь был покинут.
А если сказать вернее, то брошен. Кругом валялись кое-какие пожитки. Уходившие не забрали с собой вещи тех собратьев по ремеслу, кто не вернулся из ущелья, что само по себе было странно, потому как лихому народу любая вещица на пользу. Если не в обиход, то на продажу. Перевернутые котелки и деревянные треноги говорили о недавней сваре. И в этом я убедился окончательно, когда в высокой траве увидал первого покойника. А рядом и второго. И третьего.
Все это были люди Ивара.
Я бродил среди запустения и тишины, вдыхая аромат смерти, разглядывая тела. Что произошло здесь, что заставило набежников сняться с постоя и уйти, я не знал. Так и бродил по лагерю кругами без особой цели, пока не расслышал тихий зов:
– Н-Неждан!
Узнав голос друга, я кинулся к ближайшим кустам, туда, откуда он доносился. Одним махом отодвинул колючие ветви и замер.
В темном пятне крови, измазавшей траву вокруг и уже напитавшей землю, лежал Молчан. Был он весь изранен так, что льняная рубаха его теперь представляла собой сплошную багряную коросту. И одного взгляда на бледное, почти синюшное лицо друга мне хватило, чтобы понять: ватажник не жилец. И что, скорее всего, где-то в Пограничье одна из яг уже слышит тихий зов, подхватывает свою ступу
