700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей
Первый — узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Второй — молчаливый, прямой, как линейка, с жёсткой складкой в глазах.
— Мы представители швейцарского культурного центра, — начал бородатый с небольшим и мягким поклоном. — Базельский художественный музей. Искренне озабочены состоянием ваших экспонатов и хотим предложить посильную помощь.
— Доктор искусствоведения Герхард фон Шпангель, — представился он.
— Его ассистент Отто Кноблох, — добавил второй коротко.
Лёха медленно повернул к ним голову.
— Хотите прикупить что-то по случаю? — спросил он, лучась недоброжелательностью. — Недорого и сразу.
— Ну что вы… — обиженно начал свою тираду доктор. — Мы предлагаем безвозмездную помощь оказавшемуся в беде музею перед лицом врага для…
— Подают за углом, на площади, — оборвал его Лёха. — Деньги с собой есть? Что хотели? Скульптуры, статуи, картины, золото Людовика?
Доктор нервно поправил пенсне и уставился на Лёху, развалившегося за столом.
— До нас дошли слухи о бедственном состоянии творения Леонардо да Винчи, его несравненной Джоконды, и мы считаем своим долгом…
— Охрана! — громко крикнул Лёха. — Выведите блаженного на улицу!
Кноблох шагнул вперёд, мягко, но решительно отодвинул доктора, попутно ткнув его под рёбра для прерывания словесного поноса.
— Что и сколько? — спросил он без эмоций.
Лёха сразу оживился и демонстративно нацепил самое приветливое выражение из своих лиц. Окружающим при этом иногда хотелось съесть лимон, видя такое искреннее участие.
— Недорого. Два миллиона. Наличными. Естественно, с оформлением всех бумаг и под расписку о временном вывозе на сохранение.
Кноблох кивнул, не моргая. Доктор побледнел.
— Это невозможно! — прошептал Шпангель. — Два миллиона!
— Тогда о чём говорить с такими нищебродами? — развёл руками Лёха, лучезарно улыбаясь. — А чего вы сюда припёрлись? Красть моё время?
Он поправил халатик с надписью «Directeur» и, не торопясь, встал, продефилировал через кабинет, поманил парочку и немного приоткрыл ящик.
Эффект получился мощный.
У профессора задрожали губы, и пальцы стали нервно перебирать полы пиджака. У лейтенанта взгляд стал прицельным, как у снайпера перед выстрелом.
— Это… — выдохнул Шпангель. — Это подлинник?
— Нет, бл***ть! — не удержался от сарказма иновременный торговец антиквариатом. — А вы думали, я тут репродукции коллекционирую?
Лёха захлопнул крышку и неторопливо достал саквояж.
— Вот смотрите. Задаток от ваших же страховщиков.
Он открыл саквояж. Пачки франков весело зашуршали, как сухие листья в осеннем парке.
Парочка неверяще уставилась на бумажное изобилие, затем быстро переглянулась.
В кабинете стало очень тихо. Даже карта Франции на стене, казалось, затаила дыхание.
Короткий, но жаркий и упорный торг занял минут десять. Цифры плавали в воздухе, сходились, расходились, заходили на цель и сбрасывали свои аргументы, как пикирующие бомбардировщики над узлом сопротивления.
— Шестьсот тысяч, — наконец произнёс Кноблох. — Наличными. Сейчас.
Шпангель схватился за сердце.
— Под расписку, — тут же уточнил Лёха, не меняя тона. — С формулировкой о временном вывозе объекта на ответственное хранение в нейтральное государство. С обязательством возврата законному владельцу после окончания военных действий. Без двусмысленностей и без мелкого шрифта.
Кноблох чуть склонил голову.
Через минуту на столе появился ещё один саквояж — несколько толще первого и куда более внушительный на вид. Лёха неторопливо проверил замки, перелистал пару пачек, послушал характерный шорох банкнот и только после этого удовлетворённо кивнул.
Ящик даже опломбировали печатями Лувра, нашедшимися в шкафу у стены. Бумаги подписали быстро, сухо и без лишних слов — так подписывают документы, за которыми следует длинная цепочка последствий.
Шпангель прижал ящик к груди с выражением человека, который несёт не просто картину, а концентрированную философию Европы, аккуратно упакованную в фанеру и сургуч.
— Я вам максимум могу дать три, — сказал им Лёха на прощание, — может быть, даже четыре часа до того, как вас начнут искать на всех дорогах.
Через двадцать минут ещё одна машина с двумя любителями быстрой езды присоединилась к автопробегу в сторону Швейцарии.
Лёха остался в кабинете один.
Посмотрел на два кожаных саквояжа на столе. Потрогал вышивку «Directeur».
— Хороший сегодня день, — пробормотал он. — Очень культурный.
И тут в кабинет буквально влетел Жан-Поль. Не вошёл — влетел, как с пробежки под обстрелом. Губы у него тряслись, глаза занимали поллица, а воздух он глотал так, будто только что пробежался несколько раз вокруг Лувра.
— Кокс! Скорее!!!
Лёха медленно повернул голову.
— Если это опять про культуру, я сегодня больше не принимаю, — устало произнёс наш герой, поглаживая саквояж. — Культурная программа перевыполнена.
— Немцы! — выдохнул Жан-Поль.
Глава 19
Три улыбки для фюрера
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
Лёха аж подпрыгнул от слов Жан-Поля, вся вальяжность слетела с него в один миг.
— Немцы! Кокс, бежим! Они схватили Анри, смотрителя, и пошли ко входу в подвал!
На секунду всё стало удивительно тихим. Как бывает перед грозой — когда птицы вдруг перестают орать, а воздух густеет.
Лёха покачал головой, словно отгоняя лишние мысли, и полез в наплечную кобуру за револьвером. Ехать в бурлящий Париж без оружия он посчитал верхом глупости. Как он умудрился не потерять этот раритет во время пьянки, оставалось загадкой даже для него.
На аэродроме после приземления с «Кольтом» вышла досадная история. Его Colt M1911, тяжёлый и надёжный, как чугунная сковорода, остался без единого патрона. На аэродроме только развели руками и посмеялись — одиннадцать сорок три? Месье, вы ошиблись континентом, вам в Техас!
Со «Шмайсером» — MP 38 — теперь внутри Кокса посмеялся уже Лёха. Пройтись по Парижу до Мулен-Руж с немецким автоматом через плечо — это почти как выйти на Плас Пигаль с плакатом «все французы — козлы». Спасибо, в другой раз.
В итоге Лёха махнул рукой на всю эту пистолетную арифметику и спросил у Эмануэля, нет ли чего-нибудь понадёжнее и по-французски законного. В результате нехитрых махинаций Лёха стал обладателем французского Revolver Modèle 1892, очень похожего на «Наган». Ну или, по крайней мере, Лёха так себе представлял «Наган».
Неброский, даже изящный, с аккуратным барабаном на шесть патронов и тонким стволом. Сталь была потёрта на углах, но без ржавчины, механизм ходил мягко, по-французски аккуратно. На рамке — клеймо Mle 1913. Ему насыпали патронов — восемь миллиметров, французские, с тупой пулей. Лёха посмотрел на револьвер и слегка офигел от такого авангардизма.
Он всё-таки как-то не представлял себя и барабанный французский револьвер в одной упряжке. Не его стиль. Не та эпоха. Но спорить с реальностью было глупо. Он вздохнул, щёлкнул барабаном, проверил защёлку и в итоге запихнул странный французский револьвер в кобуру.
Ну да не в атаку ходить решил Лёха, рассматривая своё новое приобретение у самолёта. И, как водится, он ошибался.
Он большим пальцем взвёл курок и кивнул Жан-Полю, вооружённому здоровенной палкой.
— Бежим.
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
Лейтенант флота Фукс, к тому времени уже несколько лет служивший не столько флоту, сколько тихим и малопонятным интересам Его Величества, озвучиваемым Ми-6, пересёк Ла-Манш на одном из транспортных самолётов Королевских ВВС с тем лёгким недовольством, которое испытывает профессионал, когда работа начинается слишком спокойно. Самолёт шёл ровно, облака расходились покорно, зенитки молчали, и даже немецкие истребители не соизволили появиться на горизонте. Париж встретил его почти буднично, будто в Европе не рушился порядок вещей, и даже вывески на парижских министерствах приветствовали его спокойно и строго.
