Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников
Первое — «Морской Зуб». Тяжёлый гарпун с зубчатым жалом, выкованный полвека назад мастером Беллини. Беллини умер от старости, и секрет его сплава никто после не повторил. Зуб не ржавел, не тупился, и при попадании во влажную плоть удерживался намертво, как будто шипы внутри сами расходились. Им брали кашалотов в северных водах, и каждый раз гарпун возвращался к хозяину чистым.
Второе — «Длинная Воля». Трёхгранный клевец на длинном древке, работа мастера Октавио. Один из немногих в Совете Искр, кто ещё умеет ковать руками, а не языком. Клевец был заряжен на пробитие плотной чешуи через резонанс. Октавио сам же и заклял его неделю назад, когда понял, что зверь нужен больше, чем все думали.
Третье. Это отдельный разговор. Кривой каганатский тесак-копьё, привезённый с южных пустынь лет двести назад. Менялось из рук в руки тысячу раз, каждый владелец что-то добавлял, что-то снимал, переплавлял, заклинал заново. К моменту, когда оружие легло в бочонок «Чайки», на нём стояли семь рунных контуров и три кристалла, подогнанных мастерами Иль-Ферро. Изабелла за него отдала отдельный кошель сверх всего прочего.
Остров продал три эти железяки почти за бесценок. Ну, бесценок по меркам того, что они стоили на самом деле. Гильдия Огня и Стали понимала: если зверь не ляжет, то ляжет сам остров, со всеми его горнами, цитаделью и претендентами. Поэтому торговалась вяло.
«А ведь могло обернуться иначе», подумал Кренн.
Брок, старая лиса, божился, что у него на крючке есть мастер. Северный, без имени и клейма, но такой, что одолел саму Скверну. Самого мастера знает, говорил, парень не врёт. Условия, правда, поставил такие, что у Изабеллы желваки гуляли по скулам. Ковать в какой-то задрипанной штольне, без испытаний оружия, без образцов. Платить вперёд за всю партию золотом, чохом и без торга.
Магистр Вальмонте долго молчал сегодня, в Якорном Доме, потом сказал коротко:
— Если бы у нас было время, я бы согласился. Послушал бы парня, посмотрел бы на работу. Времени нет. Зверь под носом.
И они послушали Магистра. Вышли в море с тем, что было.
Кренн не жалел. Жалеть в его деле — занятие пустое. Сейчас, в эту минуту, у него под ногами палуба, в трюме три рабочих железяки, на других двух шлюпах ещё восемь крепких ребят со своим запасом, и Сильвио по правую руку держит ладонь по ветру, как охотничий пёс держит нос.
Ветер ударил снова, но сильнее. По спине прокатился сноп солёных брызг. Кренн встряхнул головой, и вода с волос полетела в стороны. Седые пряди облепили шею.
— Право два, — тихо произнёс Сильвио, не открывая глаз.
Кренн кивнул, повернулся вполоборота к корме.
— Микеле! Право два!
Рулевой на корме, плечистый чернобородый мужик в промасленной куртке, навалился на румпель. Шлюп нехотя пошёл по дуге. Паруса хлопнули, поймали ветер по новому, и «Чайка» снова легла на курс. За кормой, не сразу, повторили манёвр «Молот» и «Вдова». Знали, что главное здесь — маленький Сильвио, а не Кренн с его громким голосом.
Так и шли уже второй час. Сильвио командовал ладонью, Кренн переводил его жесты в команды для Микеле. Право, лево, прямо, ещё право. Шлюп вычерчивал по морю кривую, какую не нарисует ни один штурман по карте. Зверь под водой не плыл по прямой, и Сильвио шёл за ним по запаху Ци, как идёт по следу гончая.
— Ближе, — пробормотал Сильвио. — Сильно ближе.
— Сколько?
— Полчаса или меньше.
Кренн подобрался. Огонь в груди разогнался ровно. Нижний Котел плеснул жара по плечам и рукам. Восьмая ступень держала тело собранным и готовым.
Через десять минут Сильвио поднял руку выше, развернул ладонь шире.
— Стоп. Лево держи. Здесь.
— Микеле! Паруса долой! Якорь не бросать, дрейф!
Команда на палубе зашевелилась. Двое матросов кинулись к фалам, паруса пошли вниз рывками, складываясь неровными гармошками. «Чайка» сразу потеряла напор, осела в воду глубже, и валы начали раскачивать её сильнее, бросая с борта на борт. Микеле держал румпель чуть на ветер, чтобы шлюп не разворачивало бортом к волне. За кормой «Молот» и «Вдова» повторили манёвр, и три корабля встали в неровный треугольник кабельтовых в полтора друг от друга.
Скрипели снасти. Снизу, из трюма, доносился глухой стук бочки о бочку, плохо закреплённую перед штормом.
Кренн положил ладонь Сильвио на плечо. Тощее плечо — кость да жила.
— Что ты чуешь?
Спросил, не оборачиваясь. Глаза держал на воде по левому борту, куда указывала вытянутая ладонь следопыта. Море шло тяжёлыми чёрными валами, на гребнях белая пена, в провалах между гребнями вода казалась почти твёрдой, как стекло.
Сильвио ответил не сразу. Сглотнул, облизал губы. Голос у него сухой и тонкий, как у подмастерья после долгой работы.
— Здесь плотность огромная, Кренн. Я такого никогда не чуял. Пять вёрст отсюда. Глубина метров триста, где-то там.
— Приготовиться! — рявкнул Кренн так, что горло отозвалось царапающей болью.
Голос пробил ветер и расстояние. Он знал, что услышали и на «Молоте Залива», и на «Вдове Гонзо». На охотничьих шлюпах не нужны рожки и сигнальные флажки, когда командует Кренн Северянин. Голос у него с молодости был такой, что в кабацкой драке мог переорать драку.
К нему по скользкой палубе, цепляясь за натянутый канат, пробрался Лука — самый молодой из старших на «Чайке», двадцать восемь зим, с глазами, в которых сейчас плясали те самые искры, что Кренн помнил у себя самого лет тридцать назад. Жилы на шее у парня дрожали, кадык ходил вверх и вниз.
— Кренн, кому какое? — выпалил он. — Раздавать пора.
Кренн обернулся. На палубу из трюма уже вытаскивали бочонок, двое матросов крякали, перехватывая ремни. Крышку откинули, китовый войлок сняли, и на сером свете предштормового неба три железяки легли рядком.
«Морской Зуб» Беллини. «Длинная Воля» Октавио. И тот, кривой, без имени, в чёрной кожаной обмотке.
Кренн смотрел на каганатский тесак-копьё дольше, чем нужно. Рунные контуры на лезвии один поверх другого, как слои штукатурки на старой стене, и каждый слой пел свою ноту. Сверху, поверх рун, светились вкладыши кристаллов, поставленные местными уже здесь, на острове. Каганатские мастера двести лет назад знали, что делают. Местные за последние недели тоже не подкачали.
«Беру», подумал Кренн. «Тут и думать нечего».
— Я
