Дуэльный сезон - Александр Зимовец
— А как тогда? — Даша развела руками. — Платьев у меня только дорожное, что на мне, да еще два домашних. В таком, я думаю, еще более неприлично на бал идти.
— Естественно, — проворчала Марья Сергеевна. — Эх, я б сама денег не пожалела, сшила бы тебе на свой счет, да когда уже, когда бал на носу? Вот разве что Сонечкино какое-нибудь взять?
Затем она взглянула на дочь, перевела взгляд обратно на Дашу, потом вновь на Соню и вздохнула. Было ясно, что идея эта совершенно провальная. Соня была в талии на несколько дюймов шире, чем худощавая тонкая Даша, и в любом ее платье Даша выглядела бы, как мышь в сарафане.
— Я с радостью отдам, но подойдет ли… — проговорила Соня, покраснев.
— Ушьем, — решительно сказала Марья Сергеевна. Было видно, что раз она что решила, то пойдет до конца. — Ушьем, у меня такая портниха есть отличная, просто золотые руки у нее. Так ушьем, что и не видно будет. Вон то твое, голубое, возьмем? Ты уж в нем раз была на балу, так, наверное, нынче захочешь другое?
— Я бы, мама, в зеленом открытом пошла, — сказала Соня.
— Ну, и прекрасно. Ты уж не серчай, Дашенька, что в поношенном придется идти, да вот видишь, как…
— Что вы! — Даша только рукой махнула. — В каком ни есть!
Ей даже пришло в голову, что оно, может быть, и к лучшему, что платье будет неновое и не по ней сшитое. Она в Собрание отправляется не красоваться и не строить глазки светским щеголям, а делать дело. Если она там на разведке, так разведчику сам бог велел быть как можно незаметнее. Пожалуй, что ее идея идти на бал в мундире в этом смысле была бы и впрямь нехороша.
— Ну, значит, так тому и быть, — с облегчением произнесла Марья Сергеевна, вставая из-за стола. — А это… гадость эту ты пока в сундук прибери.
Она с презрительным видом взяла черный мундир двумя пальцами за воротник и протянула его Даше.
— А я бы хотела в таком на бал сходить! — проговорила вдруг Соня, рассматривая эполеты на мундире. — Воображаю, какое лицо было бы у Полины Енской, что она в обычном платье, уже надеванном, а я вот в этаком… с иголочки, с золотым шитьем, да еще в панталонах…
— Ой, да тебе волю дай, ты, пожалуй, и впрямь в одних панталонах поедешь, бесстыдница! — махнула на нее рукой Марья Сергеевна. — Вот я помру, можешь тогда хоть голышом расхаживать!
— Да я что? — потупила глаза Соня. — Уж и помечтать нельзя!
На этом Марья Сергеевна объявила, что удаляется спать и девицам того же желает.
— Ты, кузина, на матушку не сердись, — сказала Соня, когда они поднялись наверх, в ее новую комнату. — Она дама старого века и не понимает, зачем ты в армию идешь. А я вот отлично понимаю, и даже немножко завидую.
Комната была небольшая, но в ней было все, что могло ей понадобиться: платяной шкаф, комод, столик с зеркалом, книжные полки и кровать даже пошире той, на которой она спала в отцовской усадьбе. Для приучившей себя к спартанской обстановке Даши здесь было даже, пожалуй, слишком уютно.
В комнате стоял какой-то особенный аромат: должно быть, от сухих цветов, которыми были устланы полки в комоде против моли. А может быть, от духов Сони. Это был сладковатый, свежий, какой-то очень домашний запах. От него хотелось скорее сбросить дорожное платье, смеяться и болтать ногами в кровати, словно ребенок.
На покрывале был искусно вышит рыжий кот с довольной физиономией, словно только что полакомившийся сметаной. Должно быть, это было творение талантливой крепостной мастерицы.
Даша открыла внесенный слугой чемодан и стала доставать оттуда, во что переодеться на ночь.
— Что же ты понимаешь? — спросила она Соню, достав сиреневую ночную рубашку, под которой была связка привезенных ею книг.
— Ну, как это что? — Соня лукаво улыбнулась. — Придешь в полк, там офицеры — сплошь мужчины. Многие холостые, и есть очень хорошенькие. Поди, и полковой командир — тоже холостяк. И тут ты! В форме, стройная, глаза у тебя такие большие. Разве не станут они обращать внимание? Конечно, станут! И ладно еще в Маринбурге, где и других девушек много, а если вас в поход отправят? Там ты вообще будешь, как султанша в гареме! Сможешь что угодно с ними делать, и партию для замужества такую найдешь, какую на балах в Маринбурге так просто не сыщешь, потому что тут вон сколько конкуренток, а там ни одной не будет!
Соня снова улыбнулась и шутливо погрозила пальцем, а Даша смутилась. Об этой стороне своей будущей службы она как-то не думала. Сказать по правде, она почти что не заглядывала в будущее дальше того момента, когда прострелит голову Кириллу Стужеву. Может быть, не очень верила, что и это-то ей удастся, а если нет, то во всем дальнейшем и смысла никакого нет. Помнила она только, что отец советовал ей, когда все будет окончено благополучно, выходить поскорее замуж и желательно за простолюдина, но побогаче, купца какого-нибудь или неродовитого офицера. Тогда дети их смогут унаследовать фамилию Булавиных, и род их сможет продолжиться.
«Впрочем, — говорил он, — если приглянется тебе кто и из благородных, то выходи с богом и так».
— Нет, ты совсем неправильно мои намерения истолковала, — проговорила Даша, чувствуя, как краснеет еще сильнее. — Я служить хочу, потому что денег у нас мало, отец служить не может, Бори вот нет…
— Ужасно, — проговорила Соня. — Мы ведь с матушкой были на его похоронах-то… я ведь его почти не знала, но все равно плакала, а уж тебе, наверное, как тяжело было…
Она села рядом с Дашей и обняла ее. Даше в этот момент захотелось уткнуться в плечо кузине и расплакаться. Воспоминания о том, каким веселым и ласковым был Боря, как она любила представлять, что он, уехав служить, сделается там блестящим офицером, может быть, что и генералом, женится на красавице, а вышло вот что…
Но Даша сдержалась и плакать не стала. Она чувствовала, что ей, артиллерийскому юнкеру, плакать не пристало. Она только замолчала, уставившись в стену.
— А что это у тебя тут, кузина, книги? — спросила Соня, взглянув в ее чемодан. — Покажешь мне? А то я
