Благословение Пана - Лорд Дансени
Иногда викарию казалось, что Августа своим многозначительным молчанием как бы дает понять: ему следует действовать самостоятельно. Но как? Анрелу казалось, что в нынешнем духовном кризисе совет ему может дать разве что сам епископ. Ну, или Перкин. Человек, которого беспрестанно швыряют туда-сюда духовные шторма. Мореход, бороздящий просторы неизведанного.
Итак, Анрел ждал и молился о Перкине. Как-то раз викарий в отчаянии поднялся по склону со своей стороны долины и отправился в меловые холмы повидаться с Уэлкином. Уэлкина он застал в поле.
– Ну как, Уэлкин, – спросил он, – бородавки-то сошли?
– Нет, сэр. Она разучилась их излечивать.
Этого-то викарий и боялся.
– Видать, сноровку утратила, сэр, – продолжал Уэлкин.
– Да всё она может, – вознегодовал викарий, – просто почему-то не хочет.
– А я так думаю, сэр, что больше не может, – гнул свое Уэлкин.
– Может, – с горечью повторил викарий. – Эта – может. – И он ушел, бормоча себе под нос те же самые слова и тоскливо размышляя о том, что все его бросили в час нужды – даже святая Этельбруда.
На той же неделе он как-то раз столкнулся с Томми Даффином на холме поутру, и остановился, и заговорил с ним, и по его бездумному, ничего не выражающему лицу понял, что перед ним не юный гений, уводящий людей от устарелых обычаев к чему-то новому; нет, в теле и в мозгу Томми Даффина просто-напросто расположилась на привал некая заплутавшая сила – на пути из прошлого неведомо куда.
– Томми, а ты нынче вечером опять на своей свирели играть пойдешь? – спросил викарий в лоб.
– Не знаю, сэр, – отозвался Томми.
– То есть сегодня ты играть не собираешься?
– Ох, да не знаю я, сэр.
Верно, так и есть. Заплутавшая сила. А Томми – всего-то навсего замшелый камень в ручье, на который путник ненадолго поставил ногу. Откуда бы мху знать зачем?
В течение всей этой недели потихоньку возвращалась назад всевозможная вековечная мелюзга: вьюнок карабкался по изгородям наверх, к свету; сорняки навестили сад и безнаказанно обосновались пообок со своей более пышной родней; крохотные растеньица без помех пускали корни в щелястых ступеньках, над тропинками высунулись усики, словно бы прощупывая воздух; вот уже и мох услышал добрую весть и незамеченным, почти невидимым пробрался в укромные местечки, мечтая, что погостит здесь подольше и тайком разрастется и подчинит себе все, кроме разве очертаний всего того, что захватит; услышал и плющ и принялся строить планы, уповать и надеяться, ведь в то время, как каждый его листок хочет одного только – повернуться к солнцу, глубинная сердцевина, что гонит живицу к усикам, угрюмо грезит в одиночестве о победе над городами. На лужайки сбежались кролики, и расхрабрились, и нашли салат; и что-то подсказало лисам, что можно беспрепятственно спускаться по склону еще ниже, ведь жители деревни уже не внушали зверью благоговейного страха – теперь, когда уолдингцы постепенно сходили с дороги, которую указали им пар и сталь, и шаг за шагом возвращались к более земным обычаям, ведомым лисам.
На протяжении всей недели мелкие сорные травки прокрадывались назад одна за другой – так солдаты разбитой армии вразброд приходят назад после разгрома и, вновь сплотив ряды, готовятся возобновить борьбу на том самом поле, где потерпели поражение; да так оно и было, ведь войну с сорняками выигрывают всякий раз, как строится деревня, хотя побежденная зеленая армия в конце концов возвращается вспять.
С каждым днем дела в деревне шли хуже и хуже, но викарий верил, что еще не все потеряно: он цеплялся за надежду, что миссис Даффин, ревностная прихожанка, как следует пожурит сына и покончит со злокозненной флейтой раз и навсегда. А если и эта надежда не оправдается, останется только Перкин.
И вот настало воскресенье: с тех пор как Перкину отправили телеграмму, прошло пять дней или даже шесть, считая и тот, когда он должен был ее получить; за семь дней от Сничестера до Уолдинга дойти нетрудно даже человеку в возрасте; можно даже и побыстрее.
А церковь снова была полна.
Значит, война еще не проиграна! Викарий удивлялся про себя, что не видит ни тени радости в лице Августы, которая сидела на скамье прямо перед ним.
Никакой такой особенной проповеди он прихожанам не прочел. Нужды в том не было: Анрел ждал, что Перкин посоветует ему, как вести себя дальше, и возлагал надежды на миссис Даффин – он ясно видел ее капор; глядишь, беда еще развеется! Сегодня именно миссис Даффин должна была вести занятия в воскресной школе. Если она по-прежнему готова этим заниматься и по-прежнему приходит в церковь, в деревне не так уж все и плохо, как может показаться на первый взгляд, что бы уж там ни вытворяла миссис Энд. Занятия в воскресной школе начинались в три; Анрел решил, что наведается туда к миссис Даффин; он ведь еще раньше собирался с нею повидаться.
И хотя он не вкладывал в свою проповедь никакого специального воззвания, чтобы вернуть заплутавших прихожан на путь истинный, однако ж первые две заповеди[23] викарий зачитал с непривычной для него торжественностью. Воистину, после первой заповеди, которую он проговорил звенящим от волнения голосом, он выдержал небольшую паузу, чтобы в наступившей тишине слова глубже проникли в души. Надо думать, прихожане прочувствовали их воздействие, да только при нынешнем катастрофическом положении дел этого было недостаточно. Служба закончилась; Августа не сказала ни слова. Викарий понимал: жена считает, что он должен расстараться и предпринять какие-то шаги сам. Что ж, он и предпримет – как только явится Перкин.
На выходе из церкви Анрелы снова столкнулись с мистером и миссис Даффин, хотя Томми с ними не было.
– Вы ведь сегодня занятия в воскресной школе ведете, – промолвил викарий. – Верно, миссис Даффин?
– Видите ли, сэр… – начала было она.
– А как же, всенепременно! Ты ж сама нынче утром так и сказала, – перебил Даффин. – Да, сэр, конечно ведет.
– Ну да, я проведу занятия, – заверила миссис Даффин, – но…
Только это Анрелу и хотелось услышать.
